Все поняли, что Толстой намекает на Матвеева.
Милославский был убежден, что по навету Артамона он был сослан покойным Алексеем в почетную ссылку воеводой в Астрахань. Богдану Хитрово Федор уже намекнул, какие недобрые слухи ходят по Москве насчет хозяйничанья боярина в царских вотчинах и кладовых.
-- Ты, боярин, коли тебе надо чево, мне прямо говори. Я не откажу. Так оно и лучче буде... Не зазорно... -- только и сказал Федор самолюбивому, хотя и жадному боярину.
При мысли, что один Матвеев мог шепнуть юному государю о хищениях Хитрово, последний пылал неукротимой злобой и ненавистью к Артамону.
Эта жгучая, общая ненависть сразу успокоила раздражение спорящих, примирила их на одной мысли: как насолить общему, опасному врагу -- Матвееву?
Первый одумался Милославский:
-- Правда твоя, боярин. Не время нам свару заводить. Надо бы тех на чистую воду повывести, хто наветами да чародейством всяким и покойного государя ровно в кабале у себя держал, и юному царю света видеть не дает, коли не своими очами... Слышь, Богдан Матвеич, не серчай. Я и на уме не держал задевать тебя... И впрямь, вон теперь -- царю пора закон принять. Царевича Петра час приспел от мамок отымать, учить чему-ничему. Артемошка, гляди, и Федора оженит на ком захочет, как покойного Алексея оженил... А к Петру, слышь, и то уже своих приставил людей. Тот ево дедушкой зовет. Видимо дело: неспроста оно. Чарами спутал всю царскую семью... Вот о чем нам потужить бы надо: как избыться нашего ворога?
-- Што ж, подумаем, померекаем, как на первых порах ево избыть, -- угрюмо, все еще не успокоенный вполне, отозвался Хитрово.
-- Видимое дело, -- заговорил Куракин, -- што снюхался Артемошка и с дохтурами ево царскаво величества. Вон намеднись -- изволил государь лекарство принимать, что Стефанка готовил ради немощи ево царской. И черед был Матвееву подносить снадобье. Сам он, небось, от чарки не отведал, остатки ж выплеснул поскореича... Я сам видел... Чем ни есть -- дурманят государя... Уж, как Бог свят... А мы глядим да молчим...
-- Да ведь и не скажешь так без верных послухов. Он отбрешется, Артемошка проклятый: язык у нево добре привешен...
-- И послухи найдутся, -- опять вмешался Толстой. -- Есть на дворе у нево карло потешный, Захаркой зовут. Тот карло моим людям жалился: побил-де ево без милости Матвеев, чуть до смерти не убил. А за што? -- пытают наши. Тут карло таки речи повел, што, коли правда, и казни мало ведуну окаянному...
-- Да што? Да ну?.. Скажи, пожалуй, -- всполошились бояре, ближе подвигаясь с мест к Толстому.
-- Слышь, толкует карло: заперлись вдвоем они, Артемошка со Стефанком, в покое одном. А карло -- ранней в нем был. Знобко ему стало, он за печкой и прикорнул, погреться. А как увидал, что боярин с лекарем пришли сюды, и вовсе притаился, не досталось бы ему, что в боярску казенку забрался. Артемошка всем наказывает настрого: в те покои не входить. Притаился Захарко и видит: приходит в покой и Николка Спафарий, толмач Посольского приказу, с сынишкой матвеевским, с Ондрюшкой. Достали книжицу невелику да толстую, "Черною книгой" рекомую, и почали читати. Все покойницу, жену Артемошки поминали сперва, которая скончалась вот, незадолго. А потом -- и про царское здоровье поминали. И набралося в палату нечистых духов многое множество... Только стали их пытать Артемошка с лекарем, а те и говорят: "У вас-де в избе сторонний человек есть. Повыгнать ево надо". Кинулся за печь Артемошка, взял за шиворот, сгреб Захарку, так о землю и ударил... Инда шубейка свалилась с ево... И ногами топтал от гнева, и вон выкинул, не подглядывал бы за ими... Захворал карло, и лечить ево позвали Давыдку Берлова, лекаришку плохова. Карло все и поведал Давыдке... Лекарь не будь глуп -- ко мне... Я уж вызнал после сам от Захарки, вот, што вам сказываю. На допросе -- все то же обещал карло сказывать. Хоть и не платить ему, хоша бы и пытку снесет. Злые они, карлы, хто их обидит. Долго памятливые. Уж он себя не пожалеет, а Артемошке удружит...
-- Это ладно. А все же еще послуха надо бы... Все лучче, вернее дело буде...
-- Што же, и лекаришко той, Берлов Давыдко, не откажется... Да недорого и возьмет за послугу, толковал я уж с ним, -- невольно понижая голос, заявил Толстой.
-- Што ж, давай Бог, час добрый... А, слышьте, бояре, кому же к царю с докладом про то воровское дело явиться надо? Тоже не единым разом все и сказать можно. И пору выбрать следует. И человеку бы царь веровал...
-- А што, коли жеребий метнуть? -- предложил Троекуров. -- Кому выпадет, тому и начать надо...
-- Жеребий... Слышь, боярин, пословка есть: дуракам удача, где мечут жеребий. А при нашем деле -- умного пустить вперед надобно...
-- Ну, коли так -- я вперед не суюся, -- не обижаясь на намек, отмахнулся рукой Троекуров. -- Меня уж выбирайте, коли надо буде чару потяжелее поднять да осушить... Вот я тода и пригожуся...
-- Буде балагурить, бояре, -- оборвал его раздражительный Куракин, недолюбливавший вечные кривлянья придворного забавника. -- Дело кончать надо. Тебе, Иван Михалыч, не сказать ли?
-- Што ж, я скажу... ежели все хотят, штобы я... Да не помыслит ли царь: по злобе-де я на Матвеева наговариваю. Как всем ведомо, што от ево поклепов меня и на воеводство, на край земли услали...
-- И то верно. Как же быть-то?
Невольно глаза всех обратились к Языкову. Он еще недавно попал в силу и в милость к юному царю, не был запутан в дворовых интригах и происках. Ему, конечно, скорей всего поверит царь.
Понимая молчаливый вопрос, осторожный, уклончивый Языков мягко заговорил:
-- Я бы рад радостью, бояре! В друзьях мне не бывал боярин Матвеев, а и врагом не числится... Да, слышь, таку речь от государя мне слышать довелося, вчерась еще: "За то ты мне мил, Ванюшка, что ни на ково ничего не наносишь. Зла ни к кому не таишь. За то и верю тебе"... Гляди, стану и я доводить царю про лихие дела боярские -- и мне веры не будет у государя. А так, об этом деле уж он спросит меня, уж тово не миновать. Я и скажу, коли иной хто ранней доведет все до ево царской милости. Так все лучче наладится.
Переглянулись бояре. Особенно внимательно прислушивались оба Милославских к этому скромному заявлению Языкова.
Словно глаза у них раскрылись: пройдет немного времени -- и этот худородный, незначительный дворянчик, так быстро преуспевший при юном царе, умной повадкой займет первое место.
Но об этом -- после надо подумать. Теперь -- Матвеев на череду.
И Хитрово решительно заявил:
-- Ну, пущай про меня думает, как поволит государь, а я правду скажу, не смолчу. Потому -- берегу ево же государское здоровье... Нынче ж повечеру и доведу все до царя. Послухи у вас были б готовы. Я ранней сам поспрошаю их...
-- Да хоть в сей час... У меня на дворе они. Я к тебе их и пришлю, -- сказал Толстой. -- Только, бояре, што еще скажу. Стрелецкий полк, Петровцы, гляди, за него, за Артемошку, вступятся... Да иноземные ратники с ими. Дело надо умненько повести.
-- Ну, не учи нас, боярин. Сами с усами. Все наладим. Только бы почать!
-- Почнем. В час добрый! А теперя еще иные дела на череду... Про свадьбу про цареву подумать надо.
И кучка самовластных правителей земли, тайная камарилья, стала толковать: кого бы лучше всего выбрать в жены Федору из числа дочерей или сродниц своих?
Долго тянулись разговоры и споры об этом. Немало взаимных обид и угроз вырвалось у собеседников. И, ничего не решив пока, разошлись по домам.
А вечером, когда царь укладывался на покой, прослушав обычный доклад Хитрово, тот сдержал слово и подробно передал царю все, в чем обвиняли Матвеева.
-- Пустое, слышь, -- было первое слово Федора. Но он тут же задумался.
Правда, ни в чем дурном нельзя было укорить Матвеева, но кто же не знал, что он с царицей Натальей уговаривали Алексея назначить царем Петра, мимо царевича Федора... Может быть, осторожный Матвеев только прикидывается таким усердным и честным слугой. А сам питает в душе честолюбивые замыслы... Что же касается чар?.. Все может быть на свете... Самые ученые, умные люди -- и те не отрицают, что можно иметь сообщение с мертвецами, с разными духами...