Я проговорил:
— Вот только, нужно сначала лошадей провести так, чтобы французы их не заметили на подходе, и мы смогли бы накопить силы перед ударом. Сможете, поручик?
— Постараюсь. Там тропа заканчивается достаточно широкой каменной площадкой, прикрытой скалой от взглядов со стороны монастыря, — сказал Дорохов, тыкнув пальцем в достаточно подробную карту, оказавшуюся у австрийского майора и разложенную на нашем импровизированном штабном столе.
Я подвел итог:
— Тогда предлагаю атаковать лагерь французов в ночи всей нашей кавалерией. Возьмите под свое командование взвод драгун и усильте конным отделением Степана Коротаева, а также своими конными разведчиками. Все вместе вы почти полуэскадрон. А это немалая сила, должно вполне хватить для разгрома французского бивуака, тем более, если учитывать, что на нашей стороне будет внезапность. Главное, — эту внезапность не растерять. Надеюсь, что справитесь. Идите, выполняйте, поручик.
Затем я повернулся к австрийцу, приказав и ему:
— А вы, майор, займитесь укреплением обороны. Расставьте ваших застрельщиков со штуцерами таким образом, чтобы они простреливали подходы к нашему лагерю. Если наш кавалерийский наскок потерпит неудачу, то, уверяю вас, французы очень скоро предпримут контратаку. И тогда придется встречать их, отбиваясь всеми силами нашей пехоты. Потому позиции должны быть тщательно подготовлены заранее.
Когда австриец ушел следом за поручиком выполнять мои распоряжения, я, оставшись в штабе один, про себя подумал: «Делай, что должно, и будь, что будет». Вполне осознавая при этом, что пошел на поводу у лихого человека и ввязываюсь в очень рискованную авантюру. Таких людей, любящих рисковать, как Федор Дорохов, у нас в двадцать первом веке называли «безбашенными». И меня мучила мысль, не делаю ли я роковую ошибку, согласившись с его предложением о ночной атаке на лагерь противника?
С другой стороны, выбора особенно и не имелось. Глухая оборона против превосходящих сил противника, да еще и егерей со штуцерами, могла закончиться для нас очень печально. Точным огнем своих примитивных винтовок издали они «перещелкают» наших стрелков, вооруженных гладкоствольными ружьями, с безопасного расстояния. И нам придется укрыться в подземелье.
Конечно, кое-какие припасы, вывезенные из Гельфа, имелись в обозе, но, их хватит лишь на несколько дней осады. Если растянуть, то, возможно, недели на полторы. Потом кончится вся нормальная еда и придется питаться одной кониной. Но, главное, у нас не было необходимых запасов пуль и пороха, чтобы сопротивляться достаточно долго в надежде на то, что досидим внутри каменоломни до подписания Пресбургского мирного договора между австрийцами и французами, после чего войска Наполеона, по идее, должны прекратить военные действия и убраться к себе во Францию. При этом, я чувствовал на себе ответственность не только за жизни солдат, но и за жизни беженцев, которые доверились мне. И это бремя дополнительно тяготило меня.
Еще я волновался за судьбу Иржины. Все-таки молодая вдова добровольно доверилась мне. А подобное доверие женщины дорого стоит. Более того, помимо страсти, вспыхнувшей между нами, она утверждала, что любит меня. Я же пока не замечал за собой, что теряю голову от любви, но, черт возьми, какое-то чувство по отношению к баронессе все-таки зародилось в моем сердце. И оно уже переросло обычный животный инстинкт здорового самца, которого тянет на самку. Я уже ощущал Иржину не просто, как приятное развлечение, ни с того, ни с сего свалившееся на меня по воле случая, но как близкого человека, за которого переживаю по-настоящему.
Девушка, разумеется, мне была приятна внешне и наощупь, мне нравились ее запах, фигура и цвет волос, но я ничего почти не знал о ней, как о человеке. Впрочем, я судил людей по делам их. И было достаточно того, что она мне, тяжело раненному, помогла выбраться из дома мельника, где французы оставили меня умирать. Тем самым, именно Иржина, можно сказать, вернула меня к активной жизни, сделавшись моим первым проводником в реальность 1805 года, в которой я неожиданно очутился.