И я невольно думал о том, как же она там, посередине подземных залов, окруженная хаосом и страхом? Я представлял, как Иржина могла бы испугаться, когда вокруг нее внезапно раздались выстрелы. А мысли о том, что она, возможно, окажется в плену, попав в руки врагов, заставляли мое сердце колотиться с такой силой, что казалось, оно может вырваться из груди. И мне в эту минуту приходилось признавать, что молодая вдова мне совсем даже не безразлична.
Воображение разыгралось. В моем мозгу возникали картины, полные страха и отчаяния. Мне представлялись Иржина и ее родственницы, оставшиеся без защиты, испуганные и кричащие, метавшиеся по подземелью с лицами, искаженными ужасом и безысходностью. Я мысленно рисовал себе, как они, в ожидании помощи, прятались от французов в глубине подземных залов. А французы настигали их в свете факелов и хватали, словно голодные хищники. И эти видения разрывали мою душу, наполняя меня горечью и гневом.
Стрельба все не стихала. И я понимал, что долг повелевает мне действовать немедленно. Не дожидаясь результатов разведки, я вскочил на коня и приказал готовиться к бою, решив срочно выступить в сторону рудника всеми силами, оставив в чумном монастыре лишь вооруженный конвой, необходимый для того, чтобы присматривать за пленниками. Дорохов поддержал мое решение. И вскоре мы уже выдвигались на помощь австрийцам.
Быстро составив план предстоящей военной операции, мы с поручиком опять условились нанести удары по противнику с двух сторон. Мне предстояло атаковать во главе нашей пехоты от монастыря вдоль дороги в западном направлении, прямиком в сторону каменоломен. Я должен был связать неприятеля боем. А Дорохов в это время должен был снова обогнуть соседний холм, используя тот же прием, который он недавно применил для атаки монастыря, только теперь в обратную сторону. Обогнув по широкой дуге возвышенность вдоль русла замерзшего ручья, наша кавалерия, возглавляемая Дороховым, намеревалась зайти в тыл противнику, ударив с противоположной стороны.
Пока наши кавалеристы и пехотинцы готовились к предстоящему сражению, экипируясь и проверяя оружие перед выходом, разведчики уже прискакали обратно. Они принесли дурные вести. Наш лагерь возле рудника оказался полностью занят французами, а наш обоз был разгромлен. И австрийцы, отступив внутрь выработок, отстреливались из проема, ведущего в штольни.
Судя по всему, половина защитников лагеря полегла. А те, которые отступили под холм, не предпринимали никаких попыток контратак, ограничившись пассивной обороной. И еще из донесения разведчиков следовало, что на наш лагерь у рудника напали те самые два эскадрона конных егерей, связь с которыми, якобы, была потеряна штабом полка. Получалось, что пленный полковник Анри Верьен меня обманул в том, что связь с двумя эскадронами его полка, будто бы, прервана. На самом деле, все оказалось совсем не так, раз конные егеря двигались не к Вестину, а прямиком на соединение с другими частями своего полка у чумного монастыря.
От всего этого внутри меня разрастался праведный гнев, словно в душе собирались тучи, готовые разразиться грозой ярости, которую я намеревался скоро выплеснуть в бою на противника. Одновременно у меня копилась и обида на австрийцев. Они, эти союзники, оказались не готовыми к неожиданному появлению неприятеля, не сумев организовать должный отпор французам. И я не понимал, как же так могло получиться?
Ведь рудник находился на выгодном с точки зрения обороны участке местности, который защитить было достаточно легко. Неужели же австрийцы заснули на постах, а их командир, майор фон Бройнер, не принял меры для того, чтобы поддерживать бдительность? Неужели же этот самонадеянный австрийский офицер так сплоховал? Впрочем, я вспомнил, что в его глазах читались лишь усталость и безразличие. И я не увидел в них ничего другого, кроме еще, пожалуй, презрения к окружающим и тщеславия. И вот теперь, получается, этот майор подвел всех нас!
В предрассветном сумраке зимнего леса, где снежные шапки покрывали кроны старых деревьев, а холодный ветер снова завывал, словно стая голодных волков, усилившись к концу ночи, вскоре должно было с новой силой разгореться сражение. Дорога, идущая от монастыря через заросшее лесочком кладбище, потом через замерзшее болото, и дальше, поднимаясь на холм, выводя путника к заброшенному руднику, снова сделалась полем боя, ареной столкновения русских и французов не на жизнь, а на смерть.