– Брр! Слушай, здесь холод собачий: давай пойдем в тепло.
Тони – в ремесле Тони Дубинка – пересек улицу. Они быстро прошли один квартал, вышли на Оррингтон-авеню прямо напротив библиотеки, свернули к Карлсон-билдинг, прошли еще пару сотен футов и нырнули в ресторан под названием «Кладовка Коули».
– Фу! Ненавижу холод, – сказал Тони. – С возрастом моя кожа становится все тоньше.
– Это ты верно подметил, – согласился Лес. – Я только что с юга. Из Техаса. Успел забыть, как холодно бывает в Чикаго.
Они нашли свободный кабинет, отделанный ценными породами дерева в средневековом духе. Заведение пользовалось популярностью; сейчас оно было заполнено народом, в основном из расположенного по соседству Карлсон-билдинг, единственного небоскреба и самого большого административного здания Ивенстона.
– Тебе здесь понравится. Жареная картошка тут очень хорошая. Я всякий раз объедаюсь.
– Звучит заманчиво, – сказал Лес.
– И никакого бухла. Ивенстон по-прежнему «сухой», но я знаю, что ты не пьешь и не любишь, когда вокруг роятся пьяные рожи.
– Боже, благослови Женское христианское общество умеренности!
Оба рассмеялись. Действительно, в Ивенстоне располагалось центральное правление общества, всего в одном квартале отсюда.
– Как Хелен?
– Замечательно. Я ее так люблю… Она лучшая девчонка на свете. Как Джинни?
– А, ничего. Знаешь, они становятся такими недотрогами… Второй малыш родился, третий на подходе. Я завел себе кое-кого на стороне, так что по-прежнему получаю удовольствие, хотя и не так много, как хотелось бы. Ну а ты, кроме как с Хелен, больше ни с кем не встречаешься?
– Совершенно верно. Я однолюб, да поможет мне бог. Он сотворил меня грабителем банков, но он также сотворил меня парнем, который всю свою жизнь трахает только одну девчонку и каждый раз считает себя счастливым.
– Лес… господи, ты совсем не изменился. Все такой же упрямый, храбрый, прямолинейный. Возможно, чуточку сумасшедший, но сумасшедший по-честному; храбрый, сильный, идущий своим путем, несмотря на то, что твоих друзей укладывают одного за другим…
– Да, я такой.
Это предоставляло отличную возможность перейти к теме, которая занимала мысли Леса, но он решил не торопить события. Они с Тони поболтали о старых временах, вспоминая потасовки, удачи и провалы, плохих легавых, хороших легавых, наставников, врагов, обиды, предательства, тех, кого замочили, и тех, кто еще трепыхался – одно, другое, третье, – и если бы кто-нибудь обратил на них внимание, в глубине «Коули», уплетающих курицу под соусом с жареной картошкой и запивающих все это кока-колой, то принял бы их за страховых агентов: оба хорошо одеты, в ладно скроенных костюмах, накрахмаленных сорочках, ярких галстуках, начищенных ботинках, красивых шляпах, на вид типичные представители среднего класса… И этот человек несказанно поразился бы, узнав, что перед ним два смертельно опасных преступника.
– Так, Лес, – наконец не выдержал Тони, – я тебя очень люблю, но ты здесь не для того, чтобы это услышать. У тебя что-то случилось. Чем я могу тебе помочь? Я перед тобой в долгу, дружище, в неоплатном долгу.
– О, да это такое старье, забудь обо всем, – сказал Лес, сознавая, что забыть это невозможно.
В 1924 году, когда обоим было по шестнадцать, они ограбили парикмахерскую на Мелроуз-парк, на западной окраине города за Оук-парком, а когда выходили, их уже ждал патрульный полицейский. Он схватил подростков, те стали отбиваться, и Лесу удалось вырваться, но полицейский О’Дойл, или как там его звали, опустил шестидюймовую дубинку Тони на голову, и когда тот отключился и упал, надел на него наручники. Затем поднял его на ноги, оттащил к ближайшей будке экстренной связи, усадил на бордюр, а сам стал звонить в участок, чтобы за плохим мальчиком прислали «воронок».
Поскольку для Тони это задержание стало бы десятым, ему светили серьезные неприятности. Парикмахера они огрели с такой силой, что тот так и не очнулся, и это могло потянуть на умышленное убийство. В свои шестнадцать на «сковородку» Тони не отправился бы, но сорок лет за решеткой запросто смог бы получить. И тогда – никакого большого дома в Ривер-Форест, никакой Джинни, никаких «двух малышей и третий на подходе», никаких крупных дел, никакого места в организации Нитто, никаких перспектив, помимо того, чтобы каждый божий день до самого 1964 года удовлетворять в сортире черномазых.
Однако прежде чем полицейский Как-там-его успел набрать номер, Лес спрыгнул на него с крыши и треснул по голове обломком кирпича, вырубив наповал. Он не убежал, а остался и освободил своего товарища. Приятелям пришлось несколько минут обыскивать отключившегося легавого, но в конце концов они нашли ключ, отперли наручники и скрылись в ночи, хохоча, словно сумасшедшие…