— Кого?
— Грамотных людей, учёных, тех, кто писал и толковал книги.
Что такое книги, Модэ знал. Князь Пуну даже показывал ему одну такую диковинку. Из любопытства Модэ пытался сам научиться писать несколько иероглифов и вскоре забросил это занятие, поняв, что для обучения грамоте требуются прилежание и время, а у него было много других дел.
— Чем провинились эти книжники? Злоумышляли против императора?
Лиса пожала плечами, вынудив возлюбленного покрыть поцелуями свою заколыхавшуюся смуглую грудь.
— Этого никто не знает. Говорят, император просто решил, что книги учёных вредят его власти.
Шенне продолжала:
— При Цинь Шихуанди налоги возросли в двадцать раз. Множество людей за долги угодили на каторгу. Их обрили, заковали в железные ошейники и погнали строить Долгую стену.
— Мы это уже обсуждали, — буркнул Модэ, приникнув к соску возлюбленной. — Есть ещё что-то интересное?
— Мои южные родичи болтали о том, что по приказу хранителя императорской печати, евнуха Чжао Гао, умершего императора несколько дней скрывали в его покоях и обращались к нему как к живому, даже когда труп начал смердеть.
По слухам, письмо, повелевающее старшему сыну императора покончить с собой, на самом деле подделал хитрый Чжао Гао. Он враждовал с полководцем Мэн Тянем. Евнух избавился от старшего наследника и его сильных сторонников. Он теперь сам правит империей из-за трона ленивого Ху Хая.
Сделав паузу, Шенне дождалась, пока Модэ поцелует её в нос, и продолжала, чертя пальцем линии на его широкой безволосой груди:
— Говорят, что к поддельному письму с повелением о самоубийстве евнух любезно приложил кинжал с вызолоченной рукоятью, усыпанной самоцветами. Этим дорогим клинком принц Фу Су и перерезал себе горло. Мэн Тянь уговаривал принца не делать этого, но наследник истово почитал отца.
Модэ скривился от отвращения.
— Фу Су оказался слишком, слишком почтительным сыном, — заметила Шенне, пытливо посматривая на возлюбленного из-под длинных ресниц. — Чрезмерная любовь к родителю привела его к гибели.
— Я не повторю его ошибку, — решительно отрезал Модэ и продолжил:
— Этот хитрец Чжао Гао кажется мне похожим на Басана, главу рода Лань. Тот тоже спит и видит, как будет править государством вместо моего младшего брата. Вот только я не глупец Фу Су, об меня зубы можно обломать.
— Покойный император требовал от подданных, в том числе и от детей, слепого повиновения. Ты тоже учишь воинов беспрекословно тебе подчиняться. В этом вы схожи.
— Воины должны выполнять приказы командира. Как мне обходиться со своим сыном, я решу, когда он родится, — сухо сказал Модэ.
Он слегка прикусил зубами розовое ухо Шенне и прошептал в него:
— Любовь моя, а ты можешь подарить мне сына? Он стал бы величайшим воином на свете!
Закрыв глаза, Шенне ответила:
— Не в этом теле.
— Как это понимать? — озадаченно переспросил Модэ.
— Так и понимай. Если я обзаведусь другим телом, тогда можно подумать и о ребёнке. Но мой сын должен стать твоим наследником. На меньшее я не согласна.
Приникнув к Модэ, Шенне стала шептать ему на ухо что-то такое, отчего тот сначала побледнел, затем покраснел и рассмеялся. В это время шаловливая рука лисы начала ласкать Модэ и доигралась до того, что чжуки перевернул возлюбленную на спину, закинул её ноги себе на плечи и набросился на неё с пылом молодого жеребца.
Под утро Шенне прошептала засыпающему Модэ:
— Что же ты творишь, мой леопард! Я теперь с трудом отсюда уйду.
Тот встревожился:
— Я тебе что-то повредил?
— Заездил ты меня до изнеможения, — рассмеялась Шенне и заверила:
— Не волнуйся, такая усталость самая сладкая. Спи, мой повелитель.
Сбежав из плена у юэчжей, Модэ привёл с собой двух коней. Оба оказались породистыми высокорослыми аргамаками из тех, что могли без отдыха пробежать расстояние в тысячу ли. Они отличались от обычных лошадей хунну: низкорослых, крепко сбитых, большеголовых, выносливых и неприхотливых. Зимой эти лошади сами добывали себе пищу в степях, раскапывая снег и находя траву. Капризные тысячелийные кони такого не умели, им требовалось зерно и сено, но как они были красивы!
Одного коня, буланого, Модэ подарил отцу, второго, на котором ехала Шенне, оставил себе. Все знали, что этого вороного жеребца чжуки высоко ценит и рассчитывает, что тот станет отцом резвых жеребят. Для этого вороного и отправили в табун.