Лето кончилось, настала тёплая осень. Солнце уже иссушило траву до желтизны. Во главе сотни воинов Модэ отправился к своим табунам. Там его ждали табунщики, готовые продемонстрировать выучку молодых лошадей: хорошо выезженные боевые кони должны уметь увёртываться от стрел, заслышав их свист, кусать и топтать врагов.
Несколько сотен лошадей просмотрел Модэ и остался ими доволен. На обратном пути отряд наткнулся на табун, возглавляемый вороным аргамаком. Глядя на изящного, высокого, тонконогого коня, чернотой подобного углю, Гийюй подумал, что уворачиваться от стрел его вряд ли учили, но скакун так красив, что это можно ему простить.
Краем глаза Гийюй заметил движение Модэ, повернулся к нему и оторопел — чжуки поднимал свой лук со стрелой и целился в любимого вороного. Щёлкнула тетива, засвистела сигнальная стрела и вонзилась в шею жеребца. Тот поднялся на дыбы. Мысленно Гийюй взвыл: «Зачем же убивать прекрасное животное?», но натянул лук и спустил тетиву, как делал это сотни раз.
Множество стрел вонзилось в коня — он, всхрапнув, рухнул наземь. Не все воины отряда отважились выстрелить в вороного. Повинуясь взмаху руки чжуки, его воины окружили, спешили ослушавшихся приказа, и Модэ сухо произнёс:
— Те, кто не выполняет мои приказы, должны умереть.
Десятку ослушников отрубили головы, невзирая на их мольбы и оправдания, мол, не могли они стрелять в любимого княжеского коня.
После этой выходки люди в уделе Модэ вновь начали болтать о том, что восточный чжуки повредился в уме. Гийюй, как мог, пресекал такие разговоры, намекая на то, что с болтунами чжуки тоже церемониться не станет. Проверка верности воинов была жестокой, но Гийюй надеялся, что на этом Модэ остановится.
Вскоре чжуки устроил облавную охоту в горах. По традиции такие охоты считались тренировкой для воинов: им предстояло показать, как они умеют владеть оружием, подчиняться командам и слаженно действовать. На эту облаву Модэ вывел пять тысяч воинов.
Два крыла загонщиков встретились, подали дымовой сигнал, и всадники начали цепью спускаться со склонов, гоня вниз животных, оказавшихся внутри кольца облавы. Внизу зверей ждала цепь стрелков, вооружённых ещё и копьями. Люди негромко переговаривались.
Рядом с Модэ на буланой кобыле гарцевала его младшая жена Жаргал с луком в руке. Она любила большие охоты и азартно стреляла в дичь.
Наконец на открытое место стали выбегать дикие козы, олени, рыси, кабаны, даже медведи. Мелкую дичь били из луков, крупную — копьями. Охотники старались не отдаляться друг от друга, не разрывать цепь: это запрещали правила охоты.
В погоне за юркой козой Жаргал направила лошадь вперёд. Увлёкшись, она забыла о правилах и отъехала от цепи на расстояние полёта стрелы. Заметив это, Гийюй хотел было окликнуть княгиню, но передумал: призвать Жаргал к порядку должен её муж.
Юная красавица с румяными щеками, в голубом платье на буланой кобылке была так хороша собой, что Гийюй опустил оружие и засмотрелся. В ярких солнечных лучах шерсть кобылы отливала золотом. Жаргал улыбалась и, когда она натягивала лук, под платьем обрисовывалась её высокая грудь.
По ушам хлестнул свист сигнальной стрелы. Гийюя обдало холодом. Он обернулся, увидел ледяные глаза Модэ и поднял свой лук, помня, что ждало нарушителей приказа.
По сторонам щёлкали тетивы, и, посмотрев на Жаргал, Гийюй увидел, что та утыкана стрелами и медленно падает с лошади. «Она уже мертва», — говорил себе Гийюй, натягивая тетиву.
В ушах зашумело. До крови закусив губы, Гийюй выстрелил, молясь о том, чтобы для Жаргал к этому мигу всё уже кончилось. Звук щелчка тетивы словно ударил по голове булавой. Пришлось спешиться. Подташнивало, голова кружилась, воздуха не хватало, и сердце билось часто-часто. Гийюй заставил себя посмотреть вперёд.
То, что лежало на земле, напоминало гигантского ежа, а не юную женщину неполных семнадцати лет. Один из охранников Модэ поймал буланую кобылу под уздцы, второй начал вынимать стрелы из мёртвого тела. Казалось, что воина тоже вот-вот стошнит.
Гийюй закрыл глаза. Только через несколько десятков ударов сердца он немного пришёл в себя. Модэ дал ему это время, сам отдавая приказы.
Не все находившиеся поблизости воины выстрелили в княгиню, и сейчас таких ослушников схватили, связали и поставили на колени. Палачи-динлины равнодушно рубили головы жалостливым, взывавшим о пощаде, кричавшим о том, что у них рука не поднялась на беззащитную женщину, любимую жену чжуки.
«Я сам мог бы лишиться головы», — подумал Гийюй. Сейчас он ненавидел себя, окружающих, всех, кроме Модэ — повелитель в своём праве. Несчастная Жаргал!