Если лиса отказалась колдовать, не имело никакого смысла вырывать сынишку из рук матери. Успокоившись, Модэ спросил у Шенне:
— Как думаешь, Гийюй ей проболтался?
— Вряд ли, иначе она называла бы меня по-другому.
Подумав, Модэ решил последовать совету Шенне и на следующий день отослал Чечек с детьми, немногочисленной прислугой и охраной на дальнюю летнюю стоянку, туда, где в детстве жил он сам с матерью.
Понимая разумность доводов мужа в этом случае, Чечек не противилась, быстро собралась и уехала, взяв с собой жену и почти всех детей Гийюя — им тоже не следовало оставаться там, где уже вовсю разгулялось моровое поветрие. Модэ проводил их всех, надеясь, что зараза не доберётся до его семьи.
Гийюй вернулся в свою юрту в недобрый час — заболели его наложница Таначах и маленькая дочка. Он метался от одной постели к другой, приглашал знахарку, шамана, щедро платил им, прося вылечить близких, но ничего не помогало. Остальным детям он запретил приближаться к больным, но его жена старалась облегчить мучения несчастных. Потом Чечек уехала и забрала с собой детей и жену брата.
Сидя у постели мечущейся в бреду наложницы, Гийюй ругал себя за то, что, будучи у динлинов, попросил передать её роду известие о том, что она жива и растит дочь. Может быть, динлины рассердились и прокляли бедную Тану, его Таначах.
Его дочка мучилась не меньше, пылала в жару, стонала, пыталась убежать, ей чудилось что-то страшное. Сжимая её горячие пальцы, Гийюй взывал к Небу, просил у богов сжалиться над маленькой Жаргал, такой милой и невинной. И опять он винил себя — не надо было называть дочь именем его первой любви, несчастной жены шаньюя.
Таначах покинула Гийюя первой. Он сам закрыл ей глаза. Но потом ему пришлось пересесть к постели дочери и смотреть, как сгорает она. Он обтирал её пылающий лоб, бормотал, что всё будет хорошо, обещал ей всё, что она пожелает, лишь бы дочка пришла в себя. Тщетно!
Когда первый луч солнца проник в дымовое отверстие юрты, Жаргал перестала дышать, погасла, как искорка в пепле. Волком взвыл Гийюй и заплакал, не стыдясь слёз. Вместе с ним рыдала старая служанка, когда-то принявшая роды у Таначах. В эти дни в ставке шаньюя, как и в других кочевьях хунну, звуки плача никого не удивляли.
На следующий день после похорон Гийюя позвали к шаньюю. Он ещё не вполне протрезвел, умылся холодной водой и пошёл к белой юрте. С сочувствием поглядев на Гийюя, Модэ выразил ему соболезнования: он уже знал о его утрате. Гийюй молча склонил голову и слушал дальше.
— Друг мой, понимаю, что тебе тяжело. Но ты мне нужен. Помнишь, ты говорил мне, что в начале года император прислал управлять областью Дай в провинции Шаньси своего военачальника Хань Синя.
— Да, повелитель. Теперь этот Хань Синь зовётся князем.
— Этот наш новый сосед прислал послов. Сейчас они ждут у границы. Возьми сотню воинов, езжай туда и проводи южан ко мне.
— Будет исполнено, повелитель.
— Иди.
Поручение заставило Гийюя отвлечься от горя, загнать его в глубину души. Посторонние, тем более южане, не должны догадываться о том, как ему плохо.
По ночам ему снилась Таначах, только моложе лет на десять, какой он впервые увидел её в становище дяди. Дочка тоже приходила к нему во сне, забиралась на колени, перебирала пальчиками волосы, смеялась, что-то спрашивала. Просыпаясь, Гийюй обнаруживал, что кошма возле его лица смочена слезами.
Во всех кочевьях, где ночевали его отряд и послы, они видели плачущих по умершим людей и слышали стоны больных. Южане расспрашивали о признаках болезни, боясь заразиться сами.
Гийюй благополучно доставил послов в ставку шаньюя, и Модэ принял их в присутствии всего трёх глав родов. Остальные не смогли приехать, а может, побоялись, ведь во владениях шаньюя моровое поветрие собирало самую большую дань смертей.
Ничего важного послы не сообщили, только передали дары от Хань Синя и его уверения, что он хочет жить в мире с хунну. Выслушав их, шаньюй ответил, что тоже всей душой желает мира и отправил послов домой с подарками для их князя. Сопровождал послов до границы опять Гийюй, всё-таки из людей родовитых он лучше всех знал китайский язык.
Возвратившись, Гийюй с огорчением узнал, что старая служанка тоже умерла, как и ещё трое рабов. Болезнь продолжала собирать жертвы среди хунну. Мыслями Гийюй то и дело уносился к своим детям и жене и просил у богов милости уже для них.