Когда он вечером пришёл доложить шаньюю о том, что послы благополучно покинули пределы его владений, его приняли не сразу.
Войдя, Гийюй увидел, что Модэ, ссутулившись, сидит на кошме, а когда тот поднял голову, оказалось, что под покрасневшими глазами у него набрякли мешки, и выглядит он нездоровым. Рядом с шаньюем на столике стояли кувшин и пустая чаша.
На вопрос, не болен ли он, Модэ хрипло ответил, что с ним всё в порядке, равнодушно выслушал доклад о послах, глядя куда-то мимо Гийюя. У того в душе зашевелились нехорошие предчувствия, и Гийюй спросил:
— Что случилось, повелитель?
Помолчав, Модэ ответил:
— Вчера принесли известие — Хуханье умер.
Когда Гийюй выразил ему сочувствие, шаньюй кивнул и сказал:
— Чечек больна. Разрешаю тебе поехать к ней. Утешь её — я не могу. Если бы она не упрямилась, а я настоял на своём, сын был бы жив. Вина на нас.
Поклонившись, Гийюй покинул юрту, и, выходя, оглянулся, увидел, как Модэ наполнил чашу и поднёс её к губам.
Гийюй пустился в путь на рассвете, когда на траве лежал иней. Днём осеннее солнце ещё греет, но скоро наступит зима. Быть может, тогда моровое поветрие утихнет, ведь старики говорили, что похожие болезни в былые годы свирепствовали летом и осенью.
Он и трое его спутников торопились, едва не загнав лошадей. Когда они прибыли, Гийюй с облегчением узнал, что старшие дети шаньюя не заболели, а сестра жива, хоть и слаба ещё. Жар у неё спал, и, милостью богов, она выздоровеет.
Его провели к Чечек. Она была в сознании. Сев у её постели, Гийюй терпеливо выслушал сбивчивый рассказ сестры о том, как заболел и угас её сынок. Чечек рыдала, брат сжимал её пальцы и пытался утешить. Наплакавшись, Чечек забылась тяжёлым сном.
Покинув сестру, Гийюй поспешил к родным. Его проводили к юрте семьи, он вошёл и замер — на постели лежала жена, без сомнения, больная, с раскрасневшимися от жара щеками. Рядом с ней сидела её пятнадцатилетняя дочь Айана, племянница и падчерица Гийюя.
Увидев вошедшего, Айана вскочила и бросилась к Гийюю:
— Отец!
Гийюй обнял девочку, стал расспрашивать о болезни матери. Оказалось, что сама Айана успела переболеть, а её мать лежит в беспамятстве и в жару уже седьмой день.
— Ты не подпускаешь к ней младших? — обеспокоенно спросил Гийюй. — Они же не больны?
Айана молчала. Схватив её за плечи, Гийюй спросил:
— Где дети? Отвечай!
— Тимир здесь, отлучился ненадолго. А…, — девочка замолчала опять.
По её полным слёз глазам Гийюй понял, что произошло. Айана расплакалась. Гийюй обнял её, отпустил, погладил по голове и вышел.
У юрты ждал пасынок, тринадцатилетний Тимир. Он отвёл Гийюя на кладбище под хмурым серым небом, показал три свежих холмика.
— Оставь меня, — сказал ему Гийюй, и подросток ушёл.
Только тогда Гийюй упал на колени у могильных насыпей. Они были такие маленькие!
Он вновь и вновь повторял имена своих детей: улыбчивый малыш Пуну, которого он возил в седле перед собой, серьёзный Октай, который в пять лет уже уверенно ездил верхом сам, озорной восьмилетний Юйби, пасынок, появившийся на свет уже в юрте Гийюя. Этого мальчика Гийюй впервые взял на руки новорожденным и, заменяя погибшего брата, дал имя его ребёнку. Теперь Юйби узнает своего настоящего отца, а вот его младшенькие, как им одиноко там, с предками.
Медленно заходило багровое солнце, дул холодный осенний ветер, а Гийюй стоял на коленях у могил, плакал и в отчаянии бил кулаками по земле, по жухлой траве. Нет у него больше радости и жить незачем. О, если бы боги забрали жизнь у него, оставив детей в мире живых! Вот только торговаться с Небом поздно. Поздно!
Уже в сумерках Гийюй вернулся в становище, узнал, хорошо ли устроили его людей, и упал на постель, тут же забывшись
На следующий день, сидя у постели бредящей жены, он думал, не лучше ли ей умереть, не узнав о гибели детей. Ему тяжело, словно у него отгрызли кусок сердца, а ей будет ещё хуже. Впрочем, пусть решают боги.
Узнав о смерти сестрёнки Жаргал и её матери, Айана и Тимир тоже плакали. Мальчик крепился, пока Гийюй не сказал ему:
— Оплакать родных не стыдно, сынок. А ваша мать выздоровеет, милостью Неба.
Перед отъездом он попрощался с Чечек, и та тоже разделила его скорбь. Ещё в порыве отчаяния сестра рассказала, как Модэ со своей яньчжи приходили к ней, просили провести ритуал над младенцем, чтобы защитить его, и как она отказалась.
— Как я глупа! Алтынай колдовала над старшими детьми, и никто из них не заболел. Если бы я тогда отдала малыша, он был бы теперь жив. Я виновата, брат, виновата! О, мой бедный сыночек!