Глава 20
Пока Геодезист подбирался к солнцу Эсилио, Агата мечтала о том, чтобы дни перестали утекать с такой быстротой, отнимая у нее драгоценное время для работы.
Прошло четыре года, прежде чем она смогла привести основные положения теории поля к форме, которая была понятна ей самой – своеобразному разложению свойств фундаментальных частиц на набор простых диаграмм. Когда фотон перемещался между двумя точками, первая диаграмма в таком наборе изображала это явление в виде процесса, происходящего без каких-либо особых событий. В то время как на второй диаграмме фотон, отдающий энергию светородному полю, порождал пару возмущений с положительной и отрицательной активностью источника, которые, преодолев некоторое расстояние, рекомбинировали, превращаясь в копию исходного фотона.
В каком-то смысле это напоминало старый двухщелевой эксперимент, с помощью которого Джорджо, учитель Ялды, убедил людей в том, что свет – это волна: свет не мог проходить только сквозь одну из щелей, поскольку образуемую им на экране картину из темных и светлых полос можно было объяснить, лишь суммируя вклад траекторий света, включающих как первую, так и вторую щель. С той разницей, что в варианте Агаты множество «траекторий» включало в себя не только траектории какого-то определенного вида, но их всевозможные метаморфозы.
Поначалу ей было даже страшно себе это представить: одиночный фотон не мог превратиться в пару светородов – каждый из которых обладал лишь одной третью фотонной массы – поскольку вне зависимости от скоростей образующихся светородов такой процесс не мог удовлетворять законам сохранения энергии и импульса. Но в конечном счете она поняла, что каждая из диаграмм по отдельности была своего рода выдумкой, отражавшей лишь узкий срез истинной хронологии событий, а персонажи, которые появлялись и исчезали, не упоминаясь при этом ни в начале, ни в конце каждого эпизода, были не более чем полетом фантазии и жили совсем по иным законам, нежели постоянные участники этого действа. Каждая часть была необходимым кусочком целого, но лишь собранные вместе они являли собой реальную картину мира.
В рамках каждого процесса существовало бесчисленное множество вариаций, но увеличение сложности диаграммы компенсировалось уменьшением ее вклада, благодаря чему их общая сумма оставалась конечной. Ко всему прочему сам вакуум в этой модели был не более чем суммой всевозможных диаграмм, ни в начале, ни в конце которых не было ни одной частицы, а его энергия была обусловлена исключительно возмущениями, которые появлялись и исчезали сами по себе, без какой-либо связи со стабильными явлениями.
Агата с удовлетворением обнаружила, что как минимум в плоском пространстве эти диаграммы описывают вакуум, который сравнительно легко поддается описанию. Но если энергия вакуума искривляла пространство, то плоское пространство было физически невозможным – а если кривизна пространства влияла на энергию вакуума, то обе величины могли находиться в гармонии лишь в какой-то неуловимой неподвижной точке, недостижимой при помощи ее методов.
Зайдя так далеко, Агата жаждала довести дело до конца. Ей хотелось вернуться на Бесподобную, имея при себе полное решение – связь энергии вакуума с кривизной пространства и топологией космоса, что, в свою очередь, дало бы окончательный ответ на вопрос, был ли энтропийный градиент, создавший условия для существования жизни, примером невообразимо маловероятного везения, или всего-навсего неизбежным следствием, вытекавшим из нескольких простых принципов.
Когда она подняла глаза и отвела взгляд от письменного стола, грядущая посадка Геодезиста на планету предстала перед ней во всем своем трепетном великолепии, готовая, наконец, исполнить предназначение, возложенное на их миссию. Но вновь опустив взгляд на свои незавершенные расчеты, она подумала: великолепно, да – но пусть этот момент подождет.
Собравшись вместе с остальными членами экипажа вокруг консоли Тарквинии, Агата сравнивала два изображения на экране. На одном был серый диск, испещренный едва заметными красными и коричневыми точками, слабо, но равномерно освещенный, с низким разрешением и заметной зернистостью картинки, связанной с тем, что фотодетекторы работали на пределе своей чувствительности. Второе представляло собой диск того же размера, на две трети погруженный в непроглядную ночную темноту; на его освещенной части в форме полумесяца открывался фантастически живописный пейзаж серых зубчатых гор, красных, покрытых пылью, равнин и извилистых коричневых долин – настолько четкий, что к нему можно было прикоснуться.