Агата координировала работу ПО, отслеживавшего выбранные ею небесные ориентиры. Некоторые из них представляли собой переходы между субъективными оттенками звездного шлейфа – точку, где красный цвет сменялся оранжевым, было несложно найти на глаз, хотя никаких резких скачков в спектре звезды на самом деле не наблюдалось. Другие находились в точках пересечения пары шлейфов и не столько играли роль неподвижных маячков, сколько давали ей повод ожидать в этом месте нетривиальное, но при этом информативное расхождение цветов. В точке наложения цвета двух шлейфов никогда не совпадали, поэтому два луча, которые изначально двигались параллельно друг другу, должны были искривляться с разной силой в зависимости от их скорости, в результате чего на стороне наблюдателя в точке пересечения шлейфов возникали оттенки, немного отличавшиеся от исходных.
Агата не рассчитывала на то, что характерное искривление пространства выпрыгнет на нее прямо с экрана; разниц между двумя теории должна была составить всего несколько угловых высверков. Ей оставалось лишь убедиться, что программное обеспечение верно ухватило характерные особенности изображения, и внимательно следить за происходящим, чтобы исключить возможные ошибки, пока черный диск надвигался на зону обзора.
Она не отводила глаз от видеопотока телескопа, пока последняя опорная точка не скрылась за солнечным диском. Затем она вывела на экран результаты анализа – график, с помощью которого реальные измерения можно было сопоставить с предсказанными результатами.
– Азелио? – позвала она.
– Да?
– Попрощайся со своим обедом; я буду есть за двоих.
Азелио подобрался к консоли, чтобы взглянуть на результаты; вскоре за ним последовали Рамиро и Тарквиния. Разброс погрешностей вокруг измерений сплетался в узор, который довольно точно повторял прогноз Лилы – и полностью исключал теорию Витторио.
– Пространство искривлено! – с восхищением воскликнула Тарквиния. До этого момента она не придерживалась какого-то конкретного мнения по поводу теории Лилы, но теперь несусветная странность этой идеи, которую, наконец-то, удалось проверить на практике, по-видимому, доставила ей удовольствие.
– Очень слабо, – неохотно согласился Азелио. – Эффект едва поддается измерению.
– Сейчас эффект может казаться крошечным и малопонятным, – заметила Тарквиния, – но я гарантирую, что через пару поколений им так или иначе будет пользоваться каждый астроном.
Рамиро сжал плечо Агаты.
– Поздравляю.
– Прогноз сделала Лила, а не я, – возразила она.
– И однако же я не вижу, чтобы Лила проводила здесь какие-то измерения.
– Когда я рассказала ей, что буду этим заниматься, – вспомнила Агата, она ответила: «Если результаты будут расходиться с моими уравнениями, нам останется только посочувствовать несчастному космосу – потому что эта теория, верна она или нет, самая элегантная из двух известных нам».
– Значит, ты доказала, что космос прекрасен, – заключил Азелио. – Но определить его форму ты все равно не можешь.
– Красота в том, что космос поддается пониманию, – заявила Агата. – Даже если его форма остается неизвестной.
– Неизвестной тебе, – провокационно заметил Рамиро.
– Да. – Агата нахмурилась. – Но зачем проводить различия? Разве сам ты, во время всех этих долгих дежурств, работал над уравнениями Лилы?
– Ха! Хотел бы я быть настолько умным.
– Тогда кто…?
– Если система передачи на Бесподобной была пущена в ход, примерно через год после нашего отлета, – рассудил Рамиро, – то к этому моменту в распоряжении Лилы и ее студентов будет целый год, чтобы обдумать результаты, которые мы им сообщим по возвращении. Кто знает, как далеко они сумеют продвинуться с этими знаниями?
– Меня это не беспокоит, – твердо заявила Агата. – Я получила преимущество, которого нет ни у кого на Бесподобной – на каждый их год приходится три моих. Если к моему возвращению они сумеют вывести из моих результатов какие-нибудь замечательные следствия, я получу двойную выгоду – во-первых, увижу, как моя работа преобразится в трудах других людей, а во-вторых, мне не придется этого ждать, слоняясь без дела.
Идея как таковая была довольно занятной; возможно, она и правда смогла бы жить в соответствии с этим принципом. Но вне зависимости от того, оставалось ли последнее слово за ее конкурентами, Агате не терпелось вернуться к своим вычислениям – доказательство, что все ее усилия до этого момента не прошли даром, придало ей новых сил.