Пока вибрирующая машина неслась к поверхности планеты, Рамиро в равной мере ощущал и страх, и бурный восторг. За всю историю Бесподобной еще никто не исполнял маневр, который можно было бы по праву назвать приземлением. Но если не уцелел даже этот крохотный и надежный разведчик, то каковы шансы самого Геодезиста?
Картинка почернела и исчезла.
– Возможно, боковая камера окажется более информативной, – сказала Тарквиния. Она передала инструкции с помощью своего корсета, и на экране появилось скошенное пространство, занятое песчаным грунтом. Плоский пейзаж нарушали лишь расположенные поодаль немногочисленные серые скалы.
– Он приземлился! Он в порядке! – исступленно защебетал Азелио, переключившись затем на данные измерительных приборов. – И температура в норме. Она уже близка к прогнозу, который Тарквиния дала для поверхности планеты.
– С точки зрения Эсилио зонд находится на этом месте уже много дней. Какая еще у него может быть температура?
Рамиро всеми силами старался смириться с этим фактом. С одной стороны, он прекрасно понимал ее логику: в соответствии со стрелой времени Эсилио зонд как раз собирался взлететь, и значит, еще не успел испытать фрикционный нагрев. И если такая точка зрения была корректной, то высокая температура, которую они наблюдали, когда зонд все еще находился высоко над атмосферой, объяснялась его нагревом во время взлета.
– Почему тогда здесь он оставался холодным? – спросил он. – До того, как мы его запустили? Или, если говорить с позиции Эсилио: что заставило его остыть после выхода из атмосферы?
– Ответ на этот вопрос будет казаться странным с обеих точек зрения, – ответила Агата. – Я считаю, что причиной этому, скорее всего, стало взаимодействие с охлаждающим воздухом – хотя в таком случае с точки зрения Эсилио этот воздух должен был налетать на зонд прямо из открытого космоса и сталкиваться с ним именно так, как это требовалось для его охлаждения, в то время как с нашей точки зрения зонд выбрасывал наружу поток охлаждающего воздуха, а сам при этом нагревался.
Рамиро обхватил голову руками.
– Но все-таки, почему?
– А какие еще есть варианты? – ответила Агата. – Удерживать все тепло, накопленное во время взлета в течение шести лет, пока зонд лежал в своем отсеке и находился в контакте с Геодезистом?
– Это было бы нелепо, – неохотно признал Рамиро. – Но нелепым выглядит и тот факт, что он в принципе мог разогреться до входа в атмосферу.
– В меньшей степени, – возразила Агата. – К тому же слово «нелепо» здесь вообще неприменимо. Если бы я дала тебе две одинаковых на вид каменных пластинки при комнатной температуре – одна из которых вчера прогревалась на огне – рассчитывал бы ты на то, что сможешь их отличить?
– Конечно нет.
– А теперь взгляни на ту же ситуации с обратной стороны. Твоя неспособность догадаться о предыдущем состоянии пластин превращается в неспособность предугадать их будущее – однако в поведении пластины, которая бы неожиданно раскалилась прежде, чем попасть в огонь, не было бы ничего абсурдного.
С этим Рамиро поспорить не мог.
– Значит, я должен быть благодарен за те редкие случаи, когда события кажутся логичными с одной из точек зрения – будь то наша или Эсилио. Но когда это не срабатывает…, что нам остается?
– С какой стати нам ожидать предсказуемого поведения от такой сложной системы, как каменная пластина, если мы даже не знаем детального движения всех составляющих ее частиц? Мы привыкли делать прогнозы, опираясь на единственное число вроде температуры или давления, но сама возможность такого предсказания целиком и полностью определяется соотношением между нами и минимумом энтропии.
– Проще говоря, там внизу мы будем беспомощны, – с мрачным видом заключил Рамиро. – Может произойти все что угодно.
– Нет! Не что угодно.
– Тогда что нам использовать в качестве ориентира? – спросил Азелио.
– События, имеющие неадекватно низкую вероятность, не должны происходить в действительности, – заявила Агата.
Азелио зажужжал.
– А что же придает событию адекватно низкую вероятность?
– Космология.