Тарквиния повернулась к Агате.
– Есть возражения?
– Нет, – ответила она. – Думаю, если мы будем действовать осторожно, то сможем благополучно приземлиться.
– Рамиро?
Само по себе место посадки не вызывало у него возражений, но они могли бы, по крайней мере, попытаться разрешить обескураживающую проблему, которую им уже довелось наблюдать.
– Что, если нам двигаться в атмосфере медленнее зонда? – предложил он. – Это должно свести аэродинамический нагрев к минимуму – независимо то того, считать ли такое движение посадкой или взлетом.
– Это потребует большего тепловыделения со стороны двигателей, – заметила Тарквиния.
– В течение года мы с этим прекрасно справлялись, – ответил он. – Я знаю, выброс охлаждающего воздуха в атмосферу Эсилио может иметь другие последствия, нежели охлаждение в пустоте. Но разве это не самый благоразумный выход – двигаться медленно, стараясь поддерживать постоянную температуру?
Тарквиния посмотрела на Агату.
– Думаю, инстинкты Рамиро имеют под собой основания, – ответила Агата. – Чем ближе к тепловому равновесию, тем более предсказуемым будет окружающий нас мир.
– Значит, договорились. Будем спускаться медленно.
Тарквиния повернулась к своей консоли и приступила к построению курса, который должен был доставить их на поверхность планеты.
На освещенном солнцем пейзаже, который показывала обратновременная камера, Рамиро видел разорванное кольцо холмов, расположившихся прямо под Геодезистом – их выветрившиеся вершины отбрасывали на восток длинные тени. Когда они нашли это место, Азелио был вне себя от восторга – благодаря особенностям топографии, здесь наблюдалось необычное слияние древних пылевых потоков. Рамиро не стал делать вид, будто разбирается в деталях, но было очевидно, что со временем в центральной долине образовался нанос детрита, попавшего сюда как минимум из четырех разных источников. С высоты не заметить этого разнообразия почвы было просто невозможно – огромные мазки соперничавших друг с другом оттенков накладывались друг на друга подобно мешанине красок, просыпавшихся из детского набора для рисования. Тем не менее, при всей многослойности можно было различить и отдельные цвета, что указывало на устойчивость структуры в целом. Геодезист был гораздо тяжелее зонда, но если бы эти отложения имели склонность к просадке, смешение различных слоев под действием собственного веса стало бы более заметным.
С момента входа в атмосферу планеты температура в кабине почти не изменилась. Рамиро не хотелось терять бдительность; никто и никогда бы не забыл о едва не ставшем фатальным сюрпризе, который Объект приготовил для своих первых гостей. Но если различие в стрелах Нерео служило гарантией взаимной аннигиляции, то стрелы времени отличались большей податливостью. В этом мире безжизненной пыли и ландшафта, в котором практически не существовало течения времени, сосуществование двух противоборствующих направлений казалось не таким уж безнадежным.
– Вот и зонд! – взволновано объявила Агата, указав на темное пятно эллиптической формы. Было не так-то просто отличить аппарат от его тени.
Геодезист снижался с постоянной скоростью, благодаря чему корабль в полной мере испытывал на себе гравитацию Эсилио – примерно на треть выше, чем на родной планете. Эта величина, как правило, использовалась в качестве предельной нагрузки при продолжительном ускорении, исходя из того, что физиология предков приспосабливалась к ней в течение эонов. Тем не менее, путешественники без особых проблем справились с гравитацией, заметно уступавшей той норме, в которых жили их прародители, и Рамиро не думал, что ее небольшое увеличение создаст для колонистов какие-то трудности.
– Я слышу шум ветра, – сказал Азелио.
Рамиро напряг свой тимпан. Отличить ветер от шума системы охлаждения было непросто, но сейчас порывы звучали более резко, а их набеги и затухания казались не столь предсказуемыми.
Высота, указанная на навигационной консоли, опустилась ниже одной проминки. Наблюдая, как ветер хлещет пылью по земле, он стал различать практически идеальный темный круг, окруженный широким кольцом полутени – непосредственно под камерой. Он бы поклялся, что это тень самого Геодезиста, если бы подобная мысль не была чистым абсурдом, ведь над ними не было солнца.