Макс сидел за соседним столом и энергично двигал челюстями. Это зрелище отбило у Резниченко всякий аппетит, и он ограничился стаканом колы. Шульц внимательно смотрел на Григория Александровича, чуть улыбаясь.
— Начал худеть? Правильно, никогда не поздно…
— Я не буду вести с тобой светские беседы, — Резниченко пытался говорить спокойно и уверенно. — Вот мое предложение к тебе.
Он положил на стол чемоданчик.
— Не знаю, кто и что наврал тебе о моих несметных богатствах… Но три миллиона я никогда не смогу собрать, даже если разденусь до нитки. То, что я могу тебе отдать, я принес. Мне кажется, это справедливая сумма за те три тысячи.
— Сколько? — безразлично спросил Шульц.
— Четыреста тысяч наличными.
— Покажи.
Резниченко приоткрыл замок и повернул чемодан к Шульцу. Тот приподнял газету, прикрывавшую пачки денег, оценил содержимое чемодана и кивнул.
— Хорошо.
— Так ты возьмешь? — Резниченко подвинул чемодан к Шульцу, еще не веря в быструю удачу своего предприятия.
— Возьму, — Шульц поставил чемодан на пол у своих ног. — И это возьму, и то, что ты еще остался должен. Два миллиона девяносто тысяч. Торопись, через восемь дней я вновь повышу процент.
— Феликс, — Резниченко ощутил сильное желание ухватить Шульца за волосы и двинуть лицом об стол. — Я же тебе объясняю, это невозможно…
— Постарайся, — сказал Шульц.
— Все, что я мог, я уже принес!
— Ну я же не кретин, — негромко сказал Шульц. — Ты за сутки собрал четыреста тысяч, дураку ясно, что это не предел. Ты бы не успел за сутки продать свои машины, недвижимость, ценные бумаги и что там еще есть у тебя… Резерв еще ого-го какой! Поспеши с этим…
— Ты хочешь меня разорить?
— Я хочу вернуть мои деньги, — размеренно проговорил Шульц, словно объясняя элементарную вещь несообразительному ребенку. — И ничего больше. Ты никак не можешь понять простой вещи: вся твоя жизнь за последние десять лет велась за чужой счет.
— Что? Какой еще чужой счет?
— За мой счет, Гриша, — грустно сказал Шульц. — На тех трех тысячах, которые я тебе дал, ты построил свое счастье. Свое дело, свою семью и так далее. Конечно, ты и сам трудился, но в основе, как три кирпичика, лежали мои деньги.
— А сейчас ты хочешь их вытащить, чтобы меня всего завалило к чертовой матери, — в сердцах буркнул Резниченко. — Так, что ли?
— Знаешь, Гриша, — ласково сказал Щульц. — Если бы я хотел мести, если бы я хотел, чтобы вся твоя жизнь развалилась на мелкие кусочки, то я бы действовал по-другому. А я умею так действовать. Помнишь своего охранника, там, в подвале? А твоя жена очень доверчива и открывает дверь первому встречному, который назовется старым приятелем ее мужа. Это ты помнишь? Представляешь, что могло тебя ожидать позавчера в твоей квартире, если бы я действительно хотел сделать тебе больно?
Резниченко молчал.
— Я не хочу тебя уничтожать. Пока. Хотя мог бы поступить так же остроумно, как и с твоим охранником. Представляешь, какой скандал бы начался, если в Измайлове рядом с этим пацаном нашли бы тебя с расстегнутыми штанами? Вот бы повеселилась твоя семья! Но я милостив, я даже помог тебе отмазаться от гибели охранника — ведь теперь о нем думают как о гомосексуалисте и ищут корни убийства в тех кругах. Никто не подозревает, что это связано с тобой.
— И с тобой.
— Ну я-то человек маленький. Мною никто не интересуется. А вот ты — другое дело… Случись еще что-нибудь в таком духе, тобой очень заинтересуются. И знаешь, кто заинтересуется странностями твоей жизни в первую очередь?
— Кто?
— Некто господин Тарасов, — с торжествующей улыбкой произнес Шульц. — У вас же довольно специфические отношения. Вляпайся ты в какую-нибудь дерьмовую историю, и Тарасов тебя съест вместе с тапочками. Ты же ему ни хрена больше не нужен.
— Не лезь, куда не просят, — процедил сквозь зубы Резниченко.
— Как скажешь, Гриша, как скажешь. Не хочешь говорить об этом, давай вернемся к нашим кирпичикам. Я не вытаскиваю их сам. Я прошу тебя сделать это. Чтобы все было тихо-мирно, чтобы не было жертв. У тебя же останется еще много всего, у тебя останется семья, в конце концов. Ты же любишь свою семью, Гриша? Ты не хочешь, чтобы с ней произошел несчастный случай? Так вот, остается восемь дней. За тобой еще два миллиона…
— Почему ты появился именно сейчас? — тихо сказал
Резниченко, обращаясь не столько к Шульцу, сколько к самому себе. Но Шульц решил ответить на его вопрос: