Когда Джин въехала в город, шел нежный, пушистый снег. Деревья повсюду расцвели красными, зелеными, золотыми и серебряными огнями иллюминации. Реальность превратилась в сказку. В морозном воздухе раздавался радостный хрустальный звон колоколов. Когда последняя нота уплыла к реке и дальше – к морю, Джин посмотрела на часы – она уже опоздала к началу рождественской службы, но надеялась успеть на последний гимн.
Когда девушка остановилась перед воротами поместья «Хилл-Топ», в котором каждое окно было озарено свечами, припорошенная снегом фигура появилась в свете фар машины. Верный Эзри Баркер вышел ее поприветствовать!
– Ей богу, вот и ты, Джин! Счастливого Рождества! Твой папа пошел в церковь вместе с мисс Уинн. Они ждали тебя до последней минуты; но потом я сказал им, что буду оставаться здесь, пока ты не приедешь.
– Эзри, ты душка! Не мог бы ты сделать для меня еще кое-что?
– Только для тебя, а не для твоей Ужасной Сестрицы.
Джин засмеялась и прижала палец к губам:
– Тсс! Кажется, я улизнула от нее!
Баркер кивнул с самым серьезным видом:
– Тогда говори скорей, пока она не напала на след.
– Отправь, пожалуйста, мой багаж наверх и распорядись, чтобы кто-нибудь из прислуги перегнал мой родстер к дому мисс Фаррелл, когда я вернусь из церкви, и сказал, что мисс Рэндолф прислала ей эту машину.
– Ты шутишь, Джин?
– Нет, Эзри. Я проиграла пари. А сейчас на минутку забегу к графине и отправлюсь в церковь.
Великолепная Фанфани в черном платье, украшенном жемчугами, сидела в музыкальном зале, откинувшись на спинку кресла с искусной резьбой. Она очнулась от дремотной истомы, когда вошла внучка.
– Dio mio! Мое милое дитя! Я не знала, что ты приедешь.
– Я… я не могла остаться в Нью-Йорке. Вы и Хьюи – это все, что у меня есть.
Графиня указала на кресло рядом с собой:
– Присаживайся, Джин. – Ее блестящие зеленые глаза внезапно потемнели. – Я не знаю, с чем ты столкнулась в тот день, когда явилась в квартиру матери, и не хочу знать. Так или иначе, именно из-за этого она в тот вечер бросилась за тобой в Гарстон и ворвалась ко мне с криком: «Где Джин, мама? Я должна ее увидеть. Я должна с ней поговорить. Клянусь, она все неправильно поняла. Я не могу потерять ее, не могу. Она – это все, что у меня есть, мама, все, что у меня есть. Помоги мне ей объяснить. Джин неправильно поняла…» – Графиня смахнула слезы, прежде чем продолжить: – Ты знаешь, что случилось потом. Кристофер Уинн сказал бы, что она просто «вышла в другую комнату». – Ее голос понизился до шепота, голова поникла, взгляд был устремлен прямо, будто она старалась разглядеть что-то через невидимую вуаль. – Объединенная церковь отказалась от моего дара. Кристофер Уинн должен быть благодарен Богу за то, что синьор Кальвино и его дочь убрались с его пути. – Она усмехнулась. – Надо будет подкупить девчонку Салли-Мэй, чтобы рассказала, что ее дядя ответил, когда малышка Сью сделала ему предложение.
– Салли-Мэй ничего не расскажет.
– О, расскажет! Я умею добиваться своего. Я…
Графиня недоговорила. Возможно, она вспомнила, что однажды ей это не удалось: некий священнослужитель отказался заняться оперным искусством вопреки всем ее ухищрениям. Если это было так, то графиня не подала виду, добавив:
– Синьор Замбальди приедет чуть позже, чтобы послушать один замечательный голос. Я нашла молодого исполнителя гимнов, у которого нет комплексов на почве религии. Уинны тоже придут после службы. Я жду и тебя, Джин.
После службы! Успеет ли она послушать хотя бы заключительную ее часть? Под каким-то пустым предлогом Джин поспешно удалилась. На пути в церковь она снова и снова повторяла в уме: «Клянусь, Джин все неправильно поняла… Я не могу потерять ее, не могу…»
Церковь была полным-полна, когда девушка вошла туда. Хор пел со страстью и вдохновением. В воздухе стоял пряный аромат хвои и воска.
Вдруг сердце Джин остановилось. Пошло снова. Эта впечатляющая фигура в черной сутане – Кристофер Уинн? Он запел. Его голос парил под сводами. Если бы только графиня могла это услышать, увидеть его и завороженные лица прихожан, то она наверняка поняла бы, что этот человек нужен именно в церкви, потому что только здесь его талант способен творить истинные чудеса.
Каким далеким кажется этот мужчина… Он любит ее – Джин Рэндолф! Нет, не по-настоящему. Это минутное влечение, вспышка страсти, только и всего. Пройдет. Для них обоих было бы лучше, если бы она не вернулась из Нью-Йорка.
Песня оборвалась на торжественной ноте. Человек на кафедре повелительно поднял руку. Все, в едином порыве, послушно опустились на колени, склонили головы, увлекая за собой Джин. На мгновение она испытала ужасное смущение.
– Аминь! Аминь! – пропел хор.
Джин принялась протискиваться сквозь толпу. Ее щеки горели от стыда. Не слишком ли пристальное внимание она вызвала, опустившись на колени? Впрочем, она привлекла бы куда больше взглядов, если бы осталась стоять во весь рост среди коленопреклоненных прихожан. К тому же перед воздетой рукой Кристофера ни у кого не было выбора. И потом, это же церковь, здесь так принято… Ах, если бы только она не боялась показывать свои эмоции! Опять эта рэндолфская сдержанность!
Когда Джин села в свой автомобиль и поехала в сторону «Хилл-Топ», до нее еще доносились аккорды рождественского гимна.
Из тени появился человек, чтобы сесть за руль родстера, – Эзри не забыл про ее просьбу.
Когда девушка вбежала в библиотеку, украшенную еловыми лапами, отец быстро пошел к ней навстречу и взял за руки.
– Как прекрасно, что ты вернулась, Джин!
Она улыбнулась ему блестящими от слез глазами; ее губы дрожали.
– Как прекрасно, что можно вернуться именно к тебе, Хьюи. Ты выглядишь просто великолепно. Что случилось? Ты придумал эликсир молодости?
Он засмеялся, помогая ей снять шубку:
– Почти угадала! Что заставило тебя изменить планы, дорогая?
– Дух моих предков, Хьюи. – Голос Джин дрогнул, и она поспешно продолжила, чтобы отец не смог задать очередной вопрос: – Надеюсь, мое возвращение не испортило твой завтрашний день.
– Мой завтрашний день благодаря твоему возвращению будет идеальным. Я боялся, что ты не захочешь приехать в «Хилл-Топ», поэтому и решил провести праздник с тобой в Нью-Йорке. Ты знаешь… наверняка знаешь, что я люблю Констанс Уинн. Если тебе кажется, что после гибели твоей матери прошло совсем мало времени и я слишком рано в этом признаюсь, то помни, что последние годы мы с Маделин жили как чужие люди, и связывала нас только ты.
Как чужие люди… Знает ли он, что произошло тогда, в Нью-Йорке… Нет, нельзя оглядываться назад. Мама сказала: «Джин неправильно все поняла! Клянусь, она неправильно поняла!»
Девушка взяла отца под руку.
– Ты заслужил право быть счастливым. И я с радостью сказала бы Констанс то же самое.
– Спасибо. Кстати, а как у тебя дела с Гарви Бруком?
– Эта глава дописана. В ночь наводнения я поняла, что люблю его недостаточно сильно, чтобы выйти за него замуж.
– Она приехала? – послышался тихий голос с порога.
Когда девушка обернулась, Салли-Мэй Уинн воскликнула:
– Это она! – и вбежала в библиотеку вместе со своими сеттерами.
Ее коричневый берет, пальто и ботинки были припорошены снегом. Она протянула Джин маленькую коробочку с красной лентой.
– Это мне?
– Открой.
Джин быстро сняла яркую обертку и открыла коробочку. На белой атласной подушечке лежала блестящая серебряная брошка. Крошечный светильник. На нем было единственное слово: «Храбрость». На открытке неуклюжим детским почерком было написано: «Мудрые девы имеют честь сообщить Вам, что Вы были единогласно избраны на замещение вакансии в нашем обществе».
На растерянную и смущенную Джин внимательно, выжидающе, сквозь толстые линзы смотрели не по-детски серьезные глаза Салли-Мэй.