Слёзы застилали глаза Марины, усилием воли сдерживая их, она продолжала:
— Если решишься ехать к мужу, то я поеду с тобой, я своими глазами должна увидеть, куда вас со Стеллкой добровольно отдаю. Шмыгнув носом и опустив покрасневшие глаза, Марина спросила Мулю, которая молчала, взволнованная этим разговором:
— Муль, а ты как считаешь?
— Ох, Мариша! Как же тяжело-то дочку отпускать! О себе не думаешь, ведь испереживаешься, если уедет Яночка в эту тьмутаракань!
— Да что я, не обо мне сейчас речь, Муль. Речь о счастье моих детей, моей внученьки. Что может быть важнее?
Глава 11. РЕЙС В НЕИЗВЕСТНОСТЬ
В это прекрасное майское утро вся семья, кроме Мули и Ральфа, собиралась на дачу. Находилась она в районе Обсерватории, левее дороги, ведущей в урочище Медео, что в предгорьях Заилийского Алатау. Впрочем, назвать это строение «дачей» было большой натяжкой. Достаточно давно, когда Яны ещё не было на свете, Костик ходил в детский садик, а его родители были совсем молоды, о даче никто не помышлял. В ней как в подспорье семьи нужды тогда не было. Яна с Женей предпочитали летом ездить куда-нибудь в отпуск. Однажды их совместных отпускных хватило даже на вояж в Болгарию, где они провели несколько чудесных дней на курорте «Солнечный берег». Костика тогда «подбросили» Маришкиной маме — и счастливые супруги укатили. Марина Михайловна помнит волнение, с которым она тогда впервые выехала за пределы своей страны. Ей казалось, что люди в других странах живут как-то совсем иначе. Она к тому времени побывала в разных городах Советского Союза — Минске, Москве, Ленинграде, Ереване, Тбилиси, Батуми, ездила в Крым и Ялту, но всё это было своё, родное, уклад жизни был всюду одинаков, а тут — заграница!.. Такое путешествие выпало им с Женей впервые в жизни. Марина вспоминает, как мечтая о курорте, она представляла себе гостиничный «люкс» с огромной, этакой барской, кроватью, на которой любовь слаще… Ей так хотелось почувствовать себя королевой, пусть даже ненадолго.
Дома они спали на раздвижной тахте, купив которую, были на седьмом небе от счастья, так как за мебелью в те времена люди стояли в очередях, записываясь в них задолго до покупки. Как они с Жекой радовались впервые приобретённой кастрюльке! Он танцевал вокруг стола, где красовалась новая посудина, лезгинку с ножом в зубах и смешно таращил глаза. Она подыгрывала ему, приплясывая на месте и покачивая бёдрами, вертела руками по-грузински то в одну сторону, то в другую. Этот «ритуальный» танец закончился на… дефицитной тахте Женька жарко шептал ей в ухо:
— Красавица! Какая красавица эта твоя… кастрюля!
Но, вообще-то, Маринка не понимала, откуда в ней, выросшей в скромной обстановке, не избалованной излишествами, приученной довольствоваться малым, возникали иногда мечты и фантазии под стать аристократам. Возможно, это было следствием прочитанных романов. Ну, в самом деле, не могло же это быть памятью подсознания? О своих польских дворянских корнях Маринка пару раз слышала от матери. Но такие «корни» во времена, когда гегемоном общества был рабочий класс, считались гнилыми и презренными, даже упоминать о них было делом опасным. Да она и не придавала значения всей этой чепухе. Однако Марину тянуло к старинным кокетливым шляпкам богатых дамочек, которые ей были бы очень к лицу. Ажурные зонтики и обнажённые покатые плечи представительниц княжеских родов восхищали её, она сожалела, что не родилась в то время. Надо сказать, что плечи юной Марины были тоже белоснежно-мраморными и покатыми, как у пушкинской Натали, и поэтому она не удивлялась множеству комплиментов в свой адрес. Но всякий раз, чтобы не поддаться этим чарам восхищения и не впасть в нарциссизм, она говорила себе: «Лично моя какая заслуга в том, что я симпатичная? Ну, от силы, хорошенькая. Что с того?.. Красота человека в его душе!». И всё же, и всё же… представления о совсем иной, прекрасной, жизни часто крутились в её юной головке. Когда Марина делилась порой своими мечтами с матерью, та отвечала с усмешкой: «Бодливой корове, дочка, бог рог не дал!» — и Марина воспринимала это как должное, считая свои «аристократические» замашки дурью.