— Ой, мамочка, о чём ты говоришь, сколько я помню, ты всегда находила время и для меня, садилась читать со мною книжки, а я, начав было слушать, быстро теряла интерес, скатывалась с дивана, чтобы поиграть. Могла вообще отправиться в другую комнату, помнишь? А ты в растерянности замолкала… Ты была очень мудрой мамой — всегда представляла мне свободу, но разъясняла, чем она может обернуться для меня.
Сколько себя помню, ты всегда была со мною ласкова, всегда старалась вкусно покормить… Мамочка, я тебя очень люблю! А как ты волновалась о наших взаимоотношениях с Ренатом? Ты верила в серьёзность моей любви к нему. Помнишь, как Ренат однажды позвонил мне после долгого молчания.
«Ян, привет! — сказал он тогда, голос его дрожал, хотя он и старался придать ему будничный тон. — Вот, послушай эту запись, только что скачал на плёнку». В трубке зазвучала песня, модная в то время: «Я так хочу быть с тобой! Я так хочу быть с тобой…». Я сидела и молча слушала, по лицу текли слёзы. А ты, мама, смотрела на меня обескураженно, и твои глаза наполнялись слезами. Когда песня закончилась, он спросил: «Ну… как?». А я ответила этак непринуждённо, хотя мои глаза были на мокром месте: «Фристайл. Что такого?». «Ты только это и поняла, да?.. — Он бросил трубку, а я зарыдала в голос. Ты, мам, гладила меня тогда по головке, как маленькую.
А помнишь, как я принесла из садика какое-то матерное слово, даже не понимая его смысла, употребила с гордостью. А ты не заострила на нём внимание, перевела разговор на другую тему, а гораздо позже, когда мне уже было лет девять, сколько ненормативной лексики я слышала от пацанов, с которыми якшалась! И ты мне сказала однажды: «Доченька, уберечь тебя от грубых слов, употребляемых другими, я не в силах. Но ты растёшь в семье, где ругань не принята. Слышала ли ты подобные слова от своего папы? Нет. И ни от кого дома ты их не услышишь. Значит, придерживайся тех же правил. Не опускайся до уровня грубиянов. Ты — девочка, тебе к лицу только нежность… А грубые слова — словно лягушки и змеи, выскакивающие изо рта». Так я до сих пор этих лягушек и змей вспоминаю. Сколько я себя помню, мамочка, ты всегда доверяла мне, хотя, теперь уже понимаю, как ты при этом рисковала…
— Да, доченька, рисковала. Как-то, когда тебе было лет девять-десять, ты заявилась домой и с порога произнесла:
— Мам, пацаны на великах отправляются на гору Кок-Тюбе, можно я с ними? — Ты ждала моего мгновенного ответа. А я, признаться, тут же подумала, что дорога на эту гору пустынная, а пацанам уже лет по двенадцать-тринадцать. Ума ноль, уже гормоны юношеские заиграли. Я подумала, как тебя уберечь, если приставать начнут. Я приняла решение и спросила тебя:
— Кто там у вас старший?
— Джон, из соседнего подъезда, ты его видела.
— Веди-ка его сюда!
Через три минуты явился соседский Женька:
— Здрасте, тёть Марин!
— Женя, ты самый старший. Отвечаешь за Яну головой. Согласен быть её защитником во время поездки?
Джон распрямился, стал даже немного выше и совсем по-мужски произнёс: — Даже не сомневайтесь, тёть Марин! Замётано!
— Смотри, Джон, полагаюсь на тебя!
Как ты теперь, наверное, понимаешь, Яна, мне, конечно, боязно было отпускать тебя с этой ватагой, но вспоминая честные глаза Джона, я успокоилась.
— Да, мама, так что не наговаривай на себя: ты уделяла мне достаточно времени. Может, и не сюсюкала, не очень часто нежничала, но в нужный момент всегда оказывалась рядом.
— Да, Яночка, пока растишь детей, из каких только ситуаций не приходится искать достойный выход.
Ладно, мы отвлеклись, солнце моё! Для чего, детка, я затеяла этот разговор, вспоминая твоё детство? Да для того, чтобы вселить в тебя (да и в себя заодно) уверенность в том, что ты достаточно самостоятельна в жизни ещё с детства, что в тебе есть практическая сметка, что ты не кисейная барышня. Ты воспитана улицей, но благодаря этому, способна постоять за себя, в любой обстановке будешь чувствовать себя, как рыба в воде. Я знаю, что ты справедливый человек, никому не причинишь зла, не поведёшься на чужую провокацию. Я верю в тебя.