— Иван Викторович, мы тут устали порядком. Передохнуть бы, умыться, — сказал Гомозов.
— Потом отдохнем… Вот что, Станислав Иванович. Пойди позови Ивана Алексеевича. Пусть заходит в гостиницу, устраивается и спит. Спит, понимаешь. Он у нас больше всех в отдыхе нуждается. А мы автобусом доберемся, ничего с нами не станется.
В приемной директора их уже ждали. Вышел Коваленко, причем ни минутой раньше, чем они появились в приемной. Видимо, система оповещения была здесь на самой что ни на есть высоте. Облапил Туранова, пожал руку остальным. В кабинете они увидели на столе бутылки минеральной воды, сигареты. Тут же были секретарь парткома, зам по снабжению и сбыту, секретарь комсомола. Готовился раунд официальных переговоров.
Туранов с тоской глянул за окно, дело к обеду, сейчас поговорят, потом обедать организуют, потом еще час-два поговорят, а там уж и темнота, по заводу не пройдешься, не глянешь, что к чему. А значит, ехать без результатов? Нет, шалишь. Такого еще не бывало. Две тыщи тонн он все равно выбьет, хотя для этого ему пришлось бы нынче заночевать в кабинете у Коваленко. Две тыщи тонн. Без них плану конец.
Коваленко улыбается хитро: предусмотрел все. Теперь спешить не будет. Верь ему на слово, а уж сиротой казанской он прикинется. Горестей наплачет в жилетку.
— Что ж впятером-то приехали? Могли б для ровного счета и шестого взять. Мы уж хотели председателя завкома позвать, но неудобно, не увидит своего коллеги, опытом обменяться не с кем.
Любшин было открыл рот, чтоб сказать про исчезнувшую попутчицу, но Туранов яростно сморщил лицо, и секретарь парткома сбился, закашлялся. Тут в кабинете появился белобрысый мужичок в комбинезоне, и Коваленко вытянул в его сторону руку:
— Вот, наш лучший вальцовщик Мыкола Борисович Кудря, Герой Соцтруда, депутат Верховной Рады нашей республики, наша гордость и надежда.
Вот чертов Коваленко. И Гомозову собеседника нашел.
— Ты прости, Иван Викторович, — Коваленко сморщил в хитрой усмешке полноватые губы, и его глаза превратились сразу же в щелки, — Мыкола Борисович прямо с цеха, так шо без регалиев, но ты мне на слово поверь, что он такой же Герой и депутат, как товарищ Гомозов, про которого мы много слыхали и которого, как ты понимаешь, уважаем безмерно. Ну, сидайте, гости дорогие, побалакаем, потому как давно не бачились.
Сели. Туранов вынул бумаги, разложил перед собой. Коваленко тоже покопался в папках, отыскал черную. Казалось, оба директора затеяли какую-то игру. Перед тем как произнести первые слова, они не то что приглядывались друг к другу, а просто прикидывали, с чего начнет собеседник. Туранов тоскливо поглядел на свои бумаги и закрыл папку. Коваленко едва заметно кивнул и прикрыл свою. «Так-то лучше, — будто сказал он, — так-то проще, чтоб не давить цифрами да фактами. Ты мне без них, а я тебе откажу, и на том наша с тобой беседа».
Может, и не так думал Коваленко, но именно так предполагал его несказанные слова Туранов. И начал прямо:
— Что ж ты, Дмитро Савельевич? Друг другом, а как подводишь? Ежли ты когда-то попросил меня сделать тебе досрочно пару котлов, разве я отказал? Да ты приехал и взял их, потому что ради тебя я готов кому хочешь отказать. А ты вот… пять тысяч тонн труб за минувший год не выдал. Ты как полагаешь, на чем мой коллектив работать должен? Ведь ты ж виновник. Если я план провалю — ты ж, а не я виновник, а на коврик становиться мне. Справедливо?
— Слухай, Иван. Я на тебя за такие слова не обижаюсь. Знаю, что жилы рвешь у себя на заводе. Все знаю. И вот понимаешь, чи не такие слова я директору Криворожского завода говорил? Вроде такие точно А он их другому директору, который огнеупоры специальные для «девятки» не выдал в срок. Ну и как теперь быть?
— Ну я-то, я-то при чем, Дмитро Савельевич? Я знаю одно: тобой недопоставлено пять тысяч тонн труб. Это не мелочь, Дмитро Савельевич.
— Иван Викторович, вот щоб мени жинку ридну нэ бачить два годы, если я тебе дурю. Нету ничого, зовсим нету. Вот товарищ Булах звонил, за тебя слово замолвил: не могу.
Когда Коваленко переходил на украинский, это означало, что начинал он волноваться, а делать ему этого было нельзя, знал про это Туранов, потому сказал примирительно: