Он чуть склонил голову, будто откланиваясь. Туранов стоял и смотрел ему вслед, будто только что увидел его впервые. Гнев еще не прошел, он еще клокотал внутри, будто пар в котле, но поведение Евгения Григорьевича уже снизило желание взорваться обидными словами, а бумага, только что подписанная Иваном Викторовичем и унесенная Седых, внезапно дала толчок мыслям совершенно иного плана: уходил не на время, а насовсем один из лучших его воспитанников, кого видел возможным преемником. Только сейчас он начал осознавать цену сделанному. Нет, он не взял бы ни единого слова из своих доводов и обвинений заместителю, но такой ли ценой нужно было утверждать истину. Гнев улетучивался, как туман под утренними порывами ветра, и уже в плену новых мыслей, обвиняя себя в необузданности и бонапартизме, склонился Туранов над селектором, отыскивая нужную кнопку. Седых откликнулся сразу же привычным: «Слушаю, Иван Викторович!» — и это было тоже обвинением в адрес его, Туранова, несдержанности. Он промычал что-то и сказал почти спокойно, что просит Евгения Григорьевича не уходить пока домой и подождать его. Седых ответил коротко и спокойно, что подождет, и Туранов стал суетливо попадать руками в рукава пальто. Это ему удалось с трудом, а потом он вышел в приемную, почти забыв, что нужно выключить свет в кабинете, и пришлось опять возвращаться. На это ушло еще несколько минут. Однако Седых терпеливо ждал его в кабинете, правда, уже одетый и в шапке, и это было еще одним напоминанием Туранову, что Евгений Владимирович не расположен долго выслушивать директора. Так они и стали друг против друга.
— Слушай, Женя, — Туранов уже понимал всю недопустимость тона своего разговора с Седых, — слушай, ну ладно, я виноват, что наорал на тебя. Прости. Но и ты хорош. Разве это дело — как что, так заявление бросать? Давай сюда бумагу и забудем про все. Другого бы не держал, но ведь ты ж умный человек, ты ж понимаешь все…
— Я все понимаю, Иван Викторович. Только заявления я не отдам. За это время я понял, что так, как вы думаете — дело не наладить. Это серьезно. Бутенко был плохим директором, это я могу сказать кому угодно. Но недогруз — это реальность. За недогруз я его не могу осудить и сейчас. Вы можете заставить коллектив влюбиться в своего директора, по-моему, до этого уже недалеко. Однако вы не сможете приказом своим поменять себе смежников. А у них свое мировоззрение и свои методы выполнения плана. Я давно собирался вам сказать об этом, только духа все не хватало. Вот так, Иван Викторович. Я честно хотел быть вашим помощником, но видите…
— Не веришь, значит? — Туранов сел к столу, расстегнул пальто. Стало душновато, казалось, воздуха почти нет. — Открой окно, пожалуйста. Жарко тут у тебя. Ладно, Женя, уходи. Жалко только. На тебя надежду имел крепкую. На тебя и Любшина. По комсомолу вас помню. Безоглядные были ребята. Ладно. Тут уж приговор обжалованию не подлежит. Раз не веришь — слезай с телеги. Обидно таких помощников терять. Хорошо. Может, в цех обратно?
— Да нет. Теперь неудобно вроде. Это вы все понимаете, а ведь другим не объяснишь. А у меня два сына. Не хотелось бы, чтоб неверно батьку оценили.
— Не рано ли на сынов ссылаешься?
— Не рано, Иван Викторович. Для них живу.
— Понимаю. Куда ж пойдешь?
— Попрошусь на ремонтный, к Куликову. Звал главным инженером.
— У него, думаешь, легче будет? Или по недогрузу единомышленники?
— Не надо меня обижать, Иван Викторович… — Седых улыбнулся почти просительно. — Я вас уважаю ничуть не меньше, чем раньше, а может, и больше даже, хотя б за то, что вы сейчас в этом кабинете. Просто не судьба мне с вами вместе завод преобразовывать. Буду со стороны смотреть. Душой на вашей стороне, но делом… увы.
— Ладно. Тогда уж что? Пошли домой.
Они мирно прошли несколько кварталов, разговаривая уже как люди, чьи интересы разошлись раз и навсегда, не глядя на взаимные симпатии; распрощались на одном из перекрестков, и дальше Туранов пошел уже один, грустно рассуждая по поводу случившегося и признавая за Седых право принимать свое собственное решение. К сожалению, это не приносило облегчения ему, Ивану Туранову, но это уже был другой вопрос и мозговать по нему сейчас просто не хотелось. Ему всегда было необходимо разобраться в мотивах того или иного человеческого поступка, и сейчас он был всецело в это погружен, пытаясь определить, можно ли было закончить все иначе, чем случилось, и, к грусти своей, все больше и больше убеждался в том, что так или иначе, а дело шло к уходу Жени с завода и этому помешать уже не было никакой возможности, да и смысла тоже. Вот она какая, жизнь.