А сын стоял и глядел. Расслабился тогда Андрей Корнилыч, не понял значения взгляда того. А коли б понял, не стал бы разговора вести, а ушел бы тихо. Так нет, затеяли разговор. Думал, душу сына горем своим тронуть.
— Толя… Я тут теперича.
— Знаю. Только прошу тебя, если моя просьба для тебя что-нибудь значит, не марай нас всех своим родством.
— Мараю, значит?
— Мараешь. Отметку на мне на всю жизнь сделал. Теперь до сына моего добираешься?
— Мне что, мне б глянуть только… Я ж ничего. Я ж в стороне… — бормотал Андрей Корнилыч, и голова кругом шла от того, что слова эти страшные говорил ему родной сын, дитятко рожоное, вынянченное, выкормленное. Кто вложил ему в душу такое к отцу родному? Кто? Васька проклятый? Или кто еще до того коснулся? Казалось Андрею Корниловичу, что случилось недоразумение, ошибка произошла, спутал вражина какой-то все на свете, потому как для него, для Толика, жил все эти годы, копил деньгу, откладывал, чтобы когда-то войти в его дом и выложить на стол толстенную пачку сотенных: «Вот тебе от меня». И в ожидании этого часа работал так, что люди кругом дивились.
— И вот что… не крутись у дома. Люди уже примечают. А лучше, если б ты вообще съехал отсюда. Неужто трудно понять, что радости мне мало видеть тебя.
Гнев на секунду затмил голову. Побагровев, выкрикнул:
— Уроки рядновские помнишь? Вижу.
— Помню. Жаль, только два раза в жизни с этим человеком словом перемолвиться пришлось. А уроки мне он выдал жизнью своей. И смертью тоже.
Потом была долгая тишина. Наконец Андрей Корнилыч выдавил из себя:
— Зимой помру… Чтоб тебе жизнь не портить. Вот морозы пойдут, под какойся скирдой и найдут.
Сын засмеялся:
— Любишь ты себя слишком. Такого с тобой не будет. А спектаклей не надо. В детстве насмотрелся. Извини, мне некогда.
И уехал.
Вот так оно и было. Если б мог оторвать от сердца своего сына, он бы сделал это. Но в жизни своей, путаной и смутной, где в разные периоды подвергал сомнению святость тех или иных постулатов, вдруг обнаружил он необходимость создания чего-то по-настоящему святого, чему мог бы поклоняться с самой великой убежденностью. Мысль эта сверлила его уже многие годы, и со временем он убедил себя в том, что сын его, кровиночка, большая часть его существа — главное, ради чего он живет, ради чего мыкается по свету. И, обладая способностью в равной степени как убеждать, так и разубеждать себя, создал он за эти годы идола для поклонения, постаравшись забыть давнее расставание с Анатолием много лет назад. Он сам был творцом своих бессонных ночей, убеждая себя в том, что, привыкнув примерять этот мир для себя как воскресный костюм, имеет он, кроме всего прочего, еще одну причину для оправдания своей жизни. Вот и сына увели от него, так отчего же должен он быть иным? Кто из окружающих его людей встал когда-то и сказал: «Мы вот все о своих требованиях к Кулешову. А почему мы не спросим, какие такие требования у него ко всем нам?» Но такого человека в жизни Андрея Корнилыча не попадалось, и вопросы ему задавали все из других материй, и он утешал себя тем, что мир вокруг него беспощаден и агрессивен и прожить в нем можно только думая о себе, о своем добре, о своем покое. Потому что без этих мыслей он мог поверить в то, что жил никчемно и пусто, и этой мысли боялся он всегда и старался не допустить ее в своих философствованиях. Но за последние годы все чаще приходил он к одному и тому же тупику: что ж, выходит, все перед ним виноваты? И спасительная, юродская мысль: да, он виноват, виноват всего лишь перед одним человеком на свете, перед Володькой Петрушиным. Виноват кругом, потому что из-за него, из-за Андрея Корнилыча, погиб когда-то Володька. Как сейчас помнит он тот проклятый день, кладбище, бубнящий грохот нескольких немецких «МГ», терновые ветки, сбитые пулеметными очередями, трех потных, разгоряченных боем и яростью немцев, прыгнувших к ним в яму. Володьке не повезло, что на него навалились двое, а на Андрея прыгнул только один. Кулешов отбился от него и полез из ямы, а Петрушин пытался вырвать чеку из гранаты и хрипел полузадушенно:
— Андрюха, давай… Давай, Андрюха…
Он ждал помощи, выручки, а Кулешов уже мчался прочь от ямы под автоматными строчками, мчался к чердаку, на котором просидел потом много лет, куда отец с матерью украдкой от всех будут носить еду, куда долетит потом к нему весть о великой нашей победе, о торжестве уцелевших и вернувшихся домой. Там он узнает, что Настя, его Настя вышла замуж за Ваську Ряднова, оттуда еще через несколько лет его сведут вниз по шатким скрипучим ступеням два пожилых милиционера.