Да, теперь он знает, на нем вина за Петрушина. Одна единственная вина, которую он может взять на себя. Только Володька Петрушин может судить его поступки. Только он. Мысль эта пришла к нему уже давно, незваная и горькая. Он понимал, что это — во искупление, но уж больно тяжким могло оно стать, это искупление. На свете оставались считанные люди, которые могли бы предъявить ему этот счет, но они уже давно забыли и о нем, о Кулешове, и о его грехах. У них были свои заботы и обязанности, и помнить все, связанное с войной и смертями, было им, наверное, и не под силу. Как земля закрывает постепенно окопы — эти шрамы войны, так и моральные шрамы постепенно сглаживает память. Время помогает ей забыть почти все. Почти.
Если б не сын. Тогда, в стремлении защитить его, отца, от Ряднова, Толик писал запросы в Москву, ездил в Белгород к тем, кто был тогда еще жив из их роты. Потом Андрей Корнилыч узнал, что сын добрался даже до матери погибшего Петрушина. И сразу после этого ушел из дома в общежитие. Вот тогда все и решилось. И хорошо, что тогда, а не позже, потому что через месяц в их дом пришла милиция. Умер от побоев Ряднов, защищая проклятые возы с силосом, которые угоняли Родион, Валерик и он, Андрей Кулешов. Теперь-то силоса этого везде пруд пруди, а тогда, после засухи семьдесят второго, за каждый воз для домашней скотинки селянин отваливал сотенную. Вот и вышло, что лег навсегда Васька Ряднов за три поганых сотенных. Тоже радетель выискался. Всю жизнь норовил в героях глядеться.
Нет, не снился ему по ночам Васька Ряднов, хотя утаил на суде Андрей, что в драке, когда втроем били лежащего на земле Ваську, ударил Кулешов тяжелым сапогом под сердце Ряднова, где, как знал, сидит осколок, оставшийся с войны. Именно после этого удара Васька перестал кричать. И сил достало у проклятого еще до самого дома доползти, чтоб у палисадника помереть. Повезло еще, что не один был Кулешов. Родион и Валерик на себя внимание судей отвлекли. За Родионом, оказывается, не грабеж был по первой судимости, а служба в полиции при немцах. Ну а Валерик, тот даже на суде слюной от злобы исходил, все угрожал и свидетелям и матери родной. Ублюдок проклятый. Где-то теперь по свету рыщет, пакость такая.
Ночами часто теперь просыпался в холодном поту. Все шли за ним какие-то люди неторопливым шагом охотников. Иной раз понимал, что сон все это, и даже брался доглядеть, подпустить их поближе, чтоб в глаза глянуть, да не мог. Надвигались неясные тени в кровавом то ли тумане, то ли дымке утренней, солнцем окрашенной. Надвигались и окружали, перекрывая отход во все стороны света. При полном здоровье не выдюживал он, просыпался, когда они были до ста шагов, а однажды, еще в Средней Азии, когда на химии работал, уже расконвоированный, захворал простудой и не смог вовремя уйти от проклятого сна. И помнит он, как тени заполонили весь мир вокруг, как стали вырастать до верхушек елей, и голоса их, поначалу похожие на отдаленное эхо, стали трубнеть, становиться разборчивыми и понятными. Поначалу звали его разными голосами: «Ан-дрю-ха-а». Имя это повторялось сперва тихо и тонко, потом громче, громче, будто с переливами, потом будто бубнить начинали призывно: «Андрюха, слышь, Андрюха!» Голоса перекликались, будто аукались, дразнились, и он, прижатый и окруженный ими, оглядывался по сторонам, чувствуя, как мозг в голове становится раскаленным, будто плавленое железо, и начинает давить лоб как обручем. И тогда голоса сразу стихали и в полной тишине звучал только один голос, знакомый до последнего смертного часа голос Володьки Петрушина, сохраненный через годы: «Андрюха, давай… Давай, Андрюха!»
Он научился просыпаться раньше, чем голоса станут разборчивыми. Он просто не мог выдержать еще раз такого и гнал, гнал торопливую шепчущую мысль навстречу нарастающим теням. Мысль убеждала: «Ничего нет, нет ничего. Это сон. Это блажь, дурь. Это туман, такого в жизни нет». И все же ничего не мог сделать с собой, и каждая ночь несла с собой угрозу повторения прожитого сорок с лишним лет назад.
Фрося молча глядела на него. Повторила:
— А сдружился б с Николаем. Правильный мужик, говорю.
Он едва выдавил из сдавленного горла:
— Поглядим…
8
Туранов прошелся вдоль стены телятника, постучал носком ботинка по кирпичам, будто пробуя крепость. Заместитель с прорабом и бригадирами отстал, препираясь по поводу стройматериалов. Завернул за угол, открыл тяжелую дверь. Гигантское помещение пока что не прибрано, но уже скоро здесь будет по-иному. Смонтируют первый котелок, дадут тепло, и можно будет гнать сюда телят. Вчера приехали две семьи из Закарпатья, прослышали, что будут строить жилье и все прочее по городскому обычаю. Просятся. Женщины доярками работали, значит, телятницами смогут тем более.