— А вот угрожать мне не надо, — Селиванов повернул лицо в сторону Любшина, и его лицо только чуть побледнело. — Если я не заслужил того, что получил, — тогда пожалуйста. Но хочу напомнить, что отработал я на заводе тридцать лет, от звонка до звонка. И уходить отсюда мне не сладко, как вы сами понимаете. Но я знал, для чего все делаю, могу сказать прямо, и готов был к этому исходу. Пенсию себе я уже заработал. Вот и все, если позволите.
Он сел на место и аккуратно завязал тесемочки папки.
— Ладно, — Туранов поднялся, наклонился над заявлением Селиванова и подписал красным карандашом крупно и четко: «В приказ». Расписался, протянул бумагу Селиванову. — Ладно, Иван Степанович. Уходят после тридцати лет работы на одном предприятии не так. Выбрали вы, как сказали сами, все это по доброй воле. Что ж, на этом мы разговор закончим. Все свободны!
Он отошел к окну, чувствуя, что Селиванов не уходит. Кабинет опустел, голоса стали негромкими и глухими. На улице валил снег, и работники охраны широкими деревянными лопатами сгребали его с асфальта перед проходной.
— Ну, так что же вы мне все-таки скажете, Иван Степанович?
Он повернулся и стоял теперь лицом к лицу со вставшим со своего стула Селивановым. Тот сглотнул слюну:
— Хотел сказать, Иван Викторович, что ухожу от вас, не жалея. Вы перевернули отношение к людям. Члены руководства завода при вас обезличены, у вас для них нет никаких скидок. Подумайте об этом. Еще немного, и вы в многотысячном коллективе не найдете себе помощников. Удивляетесь? А я вам скажу. Сейчас, при вашем руководстве, заместители директора не могут послать в заводской магазин секретаршу, чтоб она взяла для каждого из них продукты. Каждый должен делать это непременно сам. Но если для вас это радость, то для других — не особенно. Вы не стесняетесь в выражениях на совещаниях. А людей это коробит. А потом, ваше «ты» для многих просто обидно.
— Вот в этом вы правы, — сказал Туранов и покачал головой. — Пожалуй, только в этом, Иван Степанович. Ладно, и все ж не это вы хотели сказать. Не это.
Селиванов опустил голову:
— Может, и не это. Наверное, хотел сказать, что у нас с вами разный возраст, Иван Викторович. Для вас еще не наступил период, когда главным делом жизни становится забота о детях, об их благе. Мне еще что-либо пояснять?
Туранов не ответил.
11
Поезд в Бирюч приходил рано утром. Если б летом, еще можно было б на что-то надеяться, а вот зимой? Эдька постучал ботинком о ботинок, тоскливо подумал о том, что в такие поездочки надо бы одеваться в валенки да теплое бельишко. Правду говорят, что хорошая мысля приходит опосля. Ветер с поземкой крутил снежные вензеля вокруг полузасыпанного снегом штакетника; желтый круг от фонаря, раскачиваемого ветром, ползал от залепленной снегом двери вокзальчика до тусклых заиндевевших рельс.
Сошел на станции только он один. Постоял на перроне, грустно подумал про теплую свою комнату, где мог бы спать еще целых два с половиной часа. Когда был летом, здешние места не показались такими унылыми и запустевшими. Помнил, что невдалеке, за пригорком, дома, а левее, от здания вокзала чуть в стороне, запасные пути и водокачка. Живущие на станции люди работают в отделении совхоза «Героевский». Неплохой, в общем, совхоз, потому что в прошлый приезд видел здесь немало молодежи, а это сейчас главный показатель рентабельности хозяйства.
Времени у него много. Целый день. Поезд в Рудногорск идет вечером. Приехал сюда с одной целью: летом на эту станцию нельзя из города приехать на машине. Нет моста через реку и приличной дороги. Груз для корневского дворца пришел сюда именно в этот день, пятого февраля, только прошлого года. И на следующий день с машиной, с грузовой, это очень важно, прибыл сюда сам гражданин Корнев. Уехал к вечеру, а ночью с вагона сорвали пломбы и вывезли часть груза.
Конечно, надеяться, что его осенит гениальная мысль именно во время созерцания здешних мест, трудно. И все ж хотелось еще раз побывать здесь, чтобы прикинуть, как все могло быть.
Зашел в здание вокзала. За стеной с зарешеченным окном подремывала толстая тетка. На столе лежала красная фуражка дежурного. Стрельнув взглядом в приезжего, отвернулась. В зале ожидания было тепло, и Эдька расположился в углу, решив подремать, пока не рассветет.