— А что это за Филимон?
— Да вот тот кудлатый, что грозился кэпа за речкой обойти.
— Понятно. А чего ж это он такой злой на директора?
— Там был один жучок, сейчас, говорят, уже убрали, так он что-то Филимону обещал, да не сделал. Ну, Вася и грозился ему сопатку искровянить. Да тот что-то быстро из города тягу дал.
— Ты меньше болтай, — хмуро сказал «кэп».
— А чего? — Миша возмутился, и его усы-висюльки встопорщились. — Филимон и не скрывает, что культурный бугор его чем-то накрыл.
Ага, бугор — это, судя по всему, синоним начальника. Эх, ребята-ребята, до чего ж глупо все это. Новый язык вам все равно не создать, зачем же пакостить тот, который вам достался? Вроде и не юные вы уже, чтоб в игры такие играть, небось и дети уже есть, а у «кэпа» и по части внуков вполне возможно. А услышит сын или внук такое и сам, глядишь, возьмет на вооружение. Назовет бугром своего классного руководителя или директора школы. Вот и трагедия.
От этих мыслей почему-то стало смешно, и Миша сразу же отметил перемену в настроении пассажира:
— Чего ты? Отогрелся, что ли?
— Есть немного. А Филимон, он что… давно работает на базе?
— Да вечный он… При мне уже четыре года, это когда я после армии пришел. Ну, а до армии я тоже на базе работал, так когда уходил, его взяли. Отпахал свое и вернулся за год до меня. Не знаю, за драку или что-то другое, в общем, не долго он сидел. Я когда по новой начал устраиваться на базу, он уже работал. Тогда еще за Ленкой-диспетчершей ухлестывал, а она за прапорщика командированного — раз, и все. В три дня окрутились и уехали. Вася потом вернулся из поездки, а ее уже тю-тю. Вот так.
— И что ж, до сих пор неженатый?
— Еще чего? Давно окрутили. У нас бабы знаешь какие? Тонька, баба его теперешняя, она в столовке нашей работает. Филимон знал, куда прислониться — тепло, светло и нос завсегда в табаке. Тонька каждый день с таким сумарем домой летит, что там на всех хватит.
— Ох, Минька, — вздохнул «кэп», — до чего ж ты болтливый, страсть. Ну чего варнякаешь, коли не знаешь? Не слухай его, парень, это он просто так. Его еще жареный петух в то самое место не клевал. Нарвешься когда-нибудь, Минька, нарвешься.
— А мне нечего нарываться. — Миша круто повернулся к «кэпу», и уши его покраснели. — Я, может быть, от того, что не люблю таких… Тянут и тянут, гады, все тянут, что попадется.
— А ты чего ж? — «Кэп» глядел ехидненько. — Чего ж ты теряешься, Миша? На нашей работе если не тянуть… Есть такая возможность, чего ж не взять. А если у кого ума боле, чем у тебя, не злись. Вот так.
— Да противно мне… Сроду не крал. Не учили меня дома так. Отец вот в депо сорок годов проработал, на одном месте, понял? Он человек у меня, не то что наши сявки. И Филимон твой тоже сявка.
— Так ты ему скажи это, Миша.
— И скажу. Уйду я в депо, и все. У вас тут допрыгаешься.
— Не прыгай, кто тебя заставляет.
— А я и не прыгаю. Ничего не брал никогда, сам знаешь.
— Твое дело. А я вот бревнышко с рейса возьму.
— Зачем? Ты ж не строишь ничего? Оно тебе тыщу лет не нужно.
— Возьму бревнышко. И уголька ведро возьму с рейса. Не помешает. Теще отдам, спасибо скажет.
— Для чего, Леха? С паровым отоплением живешь, зачем тебе все это?
— Дурак ты. Оно, бревно, есть не попросит. Я вот товарища не знаю и не ведаю, из какого такого учреждения он свой портфель несет, и при нем скажу: вот у меня семья, а машину старую дали. Если я своих двухсот домой не принесу — меня баба с дому сгонит. А где я их возьму, эти двести, при том, что апосля почти каждой поездки в ремонт становлюсь на полдня? Значит, как мне быть? А?
Эдька хотел ввязаться в спор, но вмешательство его могло прекратить словоохотливость Миши, а это сейчас было очень важным. Вдруг скажет еще что-нибудь нужное. Если б знал Миша, как он выручил своего нечаянного соседа по кабине. Хороший парень, только эта дурацкая приблатненность портит его. А так настоящий парень, судя по всему. Да и «кэп» не так уж порочен, как показалось Эдьке вначале. Правда, Нижникову кое-что придется подсказать.
Разговор прервался так же внезапно, как и возник, Эдька прикрыл глаза, пытаясь изобразить дремоту. Миша сидел нахохлившись, видно, обиделся на «кэпа». Тот крутил баранку, иногда поругиваясь на рытвинах, заглядывал в зеркало на кузов, что-то шептал. Минут через двадцать молчания Эдька, будто очнувшись, сказал:
— Речку проехали?
— Давно уже, милок, — хмыкнул «кэп»… — Еще немного, и на месте будем.
Миша, будто подтверждая, кивнул.
Выбрались на трассу. Тут стало сразу полегче. Пошла слабая поземка. Застучала в ветровое стекло. Километра через четыре по трассе вылезли из-за бугра дальние трубы с шапками дыма, нагромождения плоских крыш в долине, мост-эстакада через железную дорогу, окутанный то ли паром, то ли дымкой. Рудногорск разворачивался с каждым метром пути, открывал все новые улицы, свечки девятиэтажных домов, серые квадраты замерзших скверов. Город-громадина был похож на подростка-акселерата, которому уже не по росту исторически сложившиеся рамки и размеры, и он вырвался из них на просторы окрестных холмов, занял речную пойму, выбрался на дальний косогор. Да, не просто работать здесь Нижникову, не просто.