Глянул на часы. Начало двенадцатого. Успеет к обеду в прокуратуру. Составит Нижникову компанию.
— Вот тут троллейбус городской идет, мы на слободку сейчас. Так что вам лучше выйти, — буркнул «кэп».
Миша кивнул:
— С бревнами в город нельзя. Дырку пробьют Лехе. Так что бывай.
Эдька покопался в кармане, вынул деньги. Леха заколебался, застучал пальцами по рулю, но Миша сказал:
— Ладно, помог на погрузке, и будет. Небось, в культуре с башлями не дюже. У меня сеструха в клубе работала, так слезы, а не зарплата.
— Иди, — подтвердил Леха, окончательно решившись, и отвернулся.
Эдька вылез на тротуар недалеко от остановки, кивнул попутчикам. «ЗИЛ», попыхивая слабым дымком, неуклюже пополз через улицу и скрылся за поворотом.
Когда Эдька вошел в кабинет Нижникова, тот ничуть не удивился. Встал из-за стола, протянул руку:
— Оттуда?
— Да. Слушай, так ведь от вас туда по зимнику, считай, час с лишним езды. Ты понимаешь? Он же мог не нанимать машину.
— Слыхал я что-то про это, только не помню где. Ты обедал?
— Нет, конечно, даже не завтракал.
— Ладно, сейчас пойдем. Вот я тебе тут справку приготовил по твоим запросам. Бери читай.
Профком комбината сообщал, что бракованные стулья были частью переданы в клуб слепых, частью использованы, после ремонта, в конторе комбината.
— Можно проехать, — сказал Нижников, морщась и наливая в стакан воды, — клуб слепых, это рядом, с квартал. Если к столовой ехать, как раз по пути.
— Чего ты морщишься?
— Язва проклятая… Вчера соленого огурчика кусочек съел. Ночь, понимаешь, совсем не спал.
— Подлечись. Ты что, шутки с этим плохи.
— Спасибо за совет, только на этой работе не разгонишься с лечением. Могу тебе, понимаешь, сообщить, что в прошлом году был вызван из законного отпуска ровно на шестой день. По личной просьбе первого секретаря горкома. Тут один директор проворовался, надо было четко определиться, а у начальства мнение такое, что если своровал директор, то им заниматься должен не меньше чем прокурор. Вот так, Рокотов.
Они вышли на улицу, и Нижников полез на переднее сидение зеленого «уазика». Машина дернулась и покатилась по улице.
— А шофер где? — Эдька уже не впервые испытывал страх, садясь в машину с Нижниковым за руль. Водил прокурор отвратительно, но сказать ему об этом — значит кровно обидеть, и Эдька терпел, с опаской поглядывая на встречные машины, проносившиеся совсем рядом возле рыскавшего из стороны в сторону «уазика».
— Шофер в гараже… Отопление лопнуло, а денег на ремонт нет. Только мигни, набегут тут всякие с удовольствием и задаром отремонтируют. Да вот, как ты понимаешь, нельзя. Шофер сваркой занимается, а я рулюю. Не бойся, если стукнемся, так вместе.
Утешение было слабым, и Эдька терпел и терпел, до тех пор, пока машина, яростно взвизгнув тормозами, остановилась у старого кирпичного дома. Они зашли в небольшой светлый зал, и Нижников показал Эдьке с десяток кресел, стоявших у самой сцены. Заглянула какая-то женщина, по виду уборщица, и через минуту к ним подошел пожилой мужчина в сером пиджаке с орденскими планками. Представился:
— Любимов, директор клуба. Слушаю вас, товарищи.
— Просьба рассказать, каким образом и за какую цену вы приобрели эти кресла, — сказал Эдька.
— Вопрос ясен. — Любимов прошел вперед, достал записную книжку. — Так. Кресла были куплены в конце февраля минувшего года у комбината. По тридцать рублей за штуку. Стоимости их номинальной не знаю, но кресла были в плохом состоянии. Наши товарищи их ремонтировали потом. У части отсутствовали ножки, другие были порваны, вот, пожалуйста, можно посмотреть. Видите эти полоски? Поначалу мы их склеивали, а потом покрывали кожу лаком. Вот здесь заменена спинка.
— Сколько они могли стоить, когда вы их приобретали?
— Вопроса не понял.
— Ты не волнуйся, Пимен Дмитриевич, — рассудительно сказал Нижников, — к твоим делам это отношения не имеет, тут товарищ другой фирмой интересуется. А вопрос он задал в таком смысле: на твой взгляд, что можно было заплатить за эти кресла, когда ты их поглядел в первый раз… ну, в общем, не завысили ли товарищи из комбината цену на реализацию?