В доме отца к тому времени произошли перемены. Родственница умерла, а хозяйкой стала неприветливая, косо поглядывающая женщина средних лет, — и Боря догадался, что у отца появилась жена.
Отец очень обрадовался его успехам, его медали, разговаривал с ним, как со взрослым, и звал в свой институт. Но Борис рвался в Москву, только в Москву…
Поступил он в Московский университет. В январе, отправляясь на первые каникулы, сделал остановку в областном городе. Он скучал по отцу. Но жена отца, Евгения Васильевна, встретила его холодновато. Правда, она угостила его обедом, для приличия спросила кое-что о Москве, а потом, согнувшись в кресле, с какой-то неприличной вороватостью, заговорила:
— Так вот, Боря, пока нет Михаила Петровича, я скажу тебе все… — И осведомилась без всякого смысла: — Ты уже взрослый, так ведь?
Тон Евгении Васильевны насторожил и озадачил Бориса. Его руки и ноги отчего-то начали быстро леденеть.
— Конечно. Я слушаю.
— Вот и отлично, — продолжала Евгения Васильевна, обмахиваясь платком. — Значит, тебе пора все знать. Правда — превыше всего. Так ведь? Только ты постарайся выслушать меня мужественно. Я знаю, тебе будет больно, очень больно…
— Я все вытерплю. Я слушаю.
— Вот и отлично, — повторила Евгения Васильевна, начиная разговор, вероятно, не без внутренних колебаний и труда. — Теперь, дорогой мой, слушай: Михаил Петрович не является твоим отцом. Твой отец — совсем другой человек.
— Что вы говорите? — Борис вскочил, из его глаз брызнули слезы. — Это неправда! Неправда!
— Истинная, Боря…
Евгении Васильевне пришлось давать Борису даже сердечные и успокаивающие лекарства, которые оказались у нее под рукой, — должно быть, она догадалась, что случится с парнем от ее правды. Усадив Бориса снова в кресло, она продолжала:
— Теперь, дорогой мой, будь молодцом и спокойно выслушай всю историю… — Она сунула ему в руки на всякий случай даже свой платочек, словно подчеркивая этой маленькой услугой начало их новых взаимоотношений. — Михаил Петрович, твоя мать и я были друзьями в годы юности. Я полюбила Мишу Белявского, а твоя мать увлеклась одним приезжим парнем. Про свою любовь я тогда — никому ни слова. И вот не я, а твоя мать, неожиданно для всех, стала женою Михаила Петровича! Случилась какая-то нелепица, несуразица. К сожалению, такое бывает. Чем и зачем она его опутала — не знаю. Но женился Михаил Петрович на свою беду. Вскоре его мобилизовали на одно строительство, на Дальний Восток, а мать твоя тут же и давай снова крутить с тем приезжим парнем… Вернулся Михаил Петрович, а она беременна. Чуть не задохнулся тогда от обиды Михаил Петрович! И все-таки… все-таки простил ей и запретил губить ребенка! Ну, а потом война…
Совсем теряя голос, Борис выкрикнул:
— Все ложь, ложь! Я не верю!
Евгения Васильевна протянула руку к столику и взяла фотографию, тоже припасенную заранее.
— Вот, гляди… — Она передала Борису фотографию молодого, красивого, черноглазого парня. — Снимок тех лет. Видишь, какое у вас поразительное сходство? Как две капли воды.
И верно: если эту фотографию положить среди фотографий Бориса, не всякий, пожалуй, и заметит, что на ней совсем другой человек, снимавшийся, когда его и на свете-то не было. Теперь Борис наконец-то понял: странное недоумение вызывало в нем, оказывается, то поразительное сходство, какое было между ним, мальчиком, и тем взрослым дядей с желтым портфелем, который ходит в гости к матери, подшучивает над ним и напевает веселые мотивы.
Борису опять сделалось плохо. Когда Евгения Васильевна вливала ему в рот новую порцию лекарства, в дверях показался Михаил Петрович. Он понял все, что произошло, и закричал на жену с негодованием:
— Это подло! Подло!
Только на другой день Борис добрался домой. У матери опять был дорогой гость, его отец, даже фамилию которого он не знал. Борис постучал в дверь, а потом, не переступая порога, выкрикнул ему в лицо:
— Я никогда… Слышите, я никогда не буду таким отцом, как вы! И таким подлецом!
Быстро собрав свои вещи, Борис ушел из дома. Теперь он твердо знал, что нельзя верить даже матери. Он презирал мать и родной дом, казалось насквозь пропитанный ложью и облитый грязью.
С той поры для Бориса все яркое в мире поблекло, выцвело, затянулось хмарью. Он невольно, но с убежденностью, свойственной юношеским натурам, стал думать, что из таких людей, как его родители, и состоит большая часть человечества, а Белявские на свете редки, очень редки, как самородки в речном песке.