— Вот так-то, брат…
Не успел он оглянуться, а Сергей Кисляев уже отсчитал свой пай, равный прорабскому, а за ним вытащили кошельки и все однополчане.
— Ну, что вы, что вы! — запротестовал Славка, отмахиваясь рукой. — Я не возьму, не возьму…
— Ты не дури, — одернул его Кисляев. — Как ты не возьмешь? От своих-то друзей? И потом, кто виноват, что у тебя деньги украли? Мы. Только мы.
Прибежал с деньгами и Володя Полетаев, но Морошка, загораживая ему путь локтем, сказал:
— Тут хватит и без твоих. Как раз триста. А тебе деньги тоже нужны. Не богач. — И приказал Славке: — Бери деньги да иди ополосни лицо.
С минуту, облокотясь на перила, Арсений смотрел на зеленый, дымящийся речной поток, омывающий борт брандвахты. Вот и настал конец его мучениям. Но все-таки, конечно, непорядок, что они сбежали, не взяв расчета и угнав лодку, очень нужную для работы.
— Да где же они свечи достали? — заговорил опять Кисляев, вставший у перил рядом. — Не у Белявского, а?
— У него.
— Пойдем, разбудим!
— Один схожу, — ответил Морошка, не зная, какой может оказаться эта новая встреча с человеком, все еще стоявшим на его пути, и потому побаиваясь присутствия даже друзей…
Топот ног и голоса на брандвахте разбудили Бориса Белявского. Он вскочил, оделся и стал ждать прораба. Он был уверен, что тот заявится к нему непременно. Заслышав наконец-то шаги поблизости от каюты, Белявский приоткрыл дверь и, вроде бы не успев узнать, кто перед ним, спросил недовольным голосом:
— Что за шум?
— Разбудили? — заговорил, подходя, Морошка. — Да уж выспался, поди? С вечера залег, однако…
— Какой тут сон, — ответил Белявский, поеживаясь, не то от утренней знобкой прохлады, не то от ожидания нелегкого разговора. — Всю ночь дождь. Едва уснул перед рассветом. А что случилось?
— Приятели твои сбежали, — сказал Морошка. — Стало быть, и с тобой не простились? Невежливо…
— У меня тут, к сожалению, нет приятелей, — ответил Белявский. — Под одним солнцем портянки сушили — вот и все приятельство. Но как сбежали?
— На твоей лодке.
— Не верю. Это глупо. И потом, зачем бежать, если никто не держит? Невероятно глупо.
— Запасные свечи у тебя были?
— Оставались, вон, в столе…
Оглядев ящик стола, Морошка понял, что говорить о свечах бесполезно, и поник головой:
— Кому сдавал ключ?
— Сысоевне ребята сдали.
Еще с ночи Белявский приготовился к защите. Он не сомневался, что Морошка не упустит случая придраться к нему и обвинить его в пособничестве беглецам. Но, к удивлению Белявского, никакого скандала не произошло. Арсений молча кивнул опущенной головой в знак того, что вполне удовлетворен его объяснением, и тут же полюбопытствовал:
— Ходишь? Нога-то как?
Миролюбие прораба прямо-таки поразило Белявского. Ему невдомек было, что Морошка ничуть не разуверился в своем подозрении, а легко мирится с ложью лишь потому, что рад избавлению от непутевых людишек. «Я знаю, что ты помог им бежать, — добавил он мысленно, справясь о самочувствии Белявского. — Ну, и шут с тобой! Вот изловят их, и тогда узнается, что дал им свечи ты, и никто другой…» По расчетам Морошки, на рассвете, да еще в тумане, непривычные к реке Мерцалов и его дружки не смогут уйти далеко. Надо спокойно ждать, когда заговорит рация, и тогда сообщить в Железново о их бегстве. На реке выставят заслон, и беглецы, вне всяких сомнений, будут пойманы: никуда в сторону не уйти — кругом тайга да тайга.
Но, зная наверняка, что свечи беглецам отдал сам Белявский, Морошка подивился его выдержке. Такая выдержка — от большого внутреннего равновесия, от устойчивого спокойствия в глубине души. «Перестрадал, видать, перегорел парень… — размышлял Морошка, незаметно приглядываясь к Белявскому. — Что и говорить, это нелегко. Зато вроде обновился даже, и лицо вон посветлело, и глаза». И потому Морошке не хотелось ничем огорчать сейчас Белявского. Нельзя бить лежачего. Грешно. Уверенность, что у него все в полном порядке, что Геля скоро станет его женой, делало Морошку еще более добродушным, чем он был всегда. Он спросил:
— Будешь работать?
— Я расчет взял, — ответил Белявский.
Арсений быстро вскинул взгляд, как это случается на охоте, когда ухо вдруг уловит странный звук или шорох поблизости от тропы.
— Зачем же сюда?
Борис Белявский, в свою очередь, был совершенно уверен, что сегодня или завтра он наконец-то увезет Гелю с Буйной. И потому он мог даже пошутить: