И только теперь, видя перед собой лицо Гели, Белявский понял, что он должен был сказать, переступив ее порог. Он должен был сказать всего лишь одно слово. Овладев собой, он выговорил его во всю грудь:
— Прости-и!
Он не однажды просил у Гели прощения, но так, как сейчас, не просил еще никогда. Само сердце Белявского молило о пощаде…
— Тебе больно, больно, — заговорила Геля, испытывая к Белявскому то сострадание, какое она испытывала, когда его избили в поселке у порога.
Что-то будто случайно повторялось в жизни Гели. Но это повторение почему-то не удивило и не смутило. Геле вспомнилась та памятная ночь, когда случилось непоправимое, но впервые без той нестерпимой боли, с какой она вспоминалась всегда.
— Я знаю, знаю, простить нельзя… — говорил Белявский чужим, охрипшим голосом, все облизывая и облизывая губы. — Никто этого не сделает. Никто. Но ты можешь это сделать. Одна ты.
— Обожди, ведь у меня есть аптечка, — сказала Геля, ощущая настоятельную потребность оторваться от Белявского, тяготясь его близостью. — Я сейчас, обожди…
Но Белявский удержал ее за руку. Он не хотел, чтобы Геля хлопотала ради него: и без того он доставил ей много хлопот. Но еще больше не хотел, чтобы оборвалась та паутинка близости, какая соединяла их теперь.
— Я рад, рад и рад, — говорил он, не выпуская руку Гели. — Я не могу рассказать, как рад. Когда я догадался, что ты будешь матерью, не знаю, что со мной и стало. Это верно, я скверный человек. Я это знаю. Вот меня и удивило то, что случилось со мною. Как наваждение. Оказалось, я думал о чем угодно, но не думал о главном — о том, что и делает жизнь жизнью. Теперь я понимаю: я много негодовал и бушевал, и это давало мне право считать себя человеком с обостренной гражданской совестью, с высокими помыслами. Чушь! Несусветная чушь! Если я не понимал, для чего я создан и что я обязан делать на земле, — кто же я был? Ты понимаешь, о чем я говорю? Конечно, я говорю сбивчиво. Только не думай, это не бред. У меня сейчас очень ясные мысли.
— Я все понимаю, — ответила Геля шепотом.
— Ты здорова? — участливо спросил Белявский.
Он справлялся о ее здоровье, как обычно справляются о здоровье у будущих матерей, и это тронуло Гелю так сильно, что она плаксиво поджала губы.
— Ты береги теперь себя, — сказал Белявский ласково и наставительно, как и полагается заботливому мужу. — Всегда помни.
Геля забылась и всмотрелась в Белявского долгим взглядом. Она жалела Белявского и теперь даже не вырывала руку из его рук, не желая делать ему больно, но ненавидела его, как и прежде. И все же, к своему изумлению, впервые с момента разрыва поняла, что в ненавистном Белявском оставалось и что-то любимым ею… «Но что же? Его глаза? Его лицо? — гадала Геля. — Нет, все не то, все не то…» Теперь-то она хорошо знала, что любит одного Арсения Морошку и никого ей больше не надо. Но что же ей могло казаться любимым в этом красивом, черноглазом парне, какого она, как оказалось, вообще никогда не любила, а в последнее время лишь ненавидела? Любить что-то в человеке, которого ненавидишь, разве это возможно? Да, как ни странно, а вполне возможно. Ведь никто другой, а именно он, Борис Белявский, — отец ее будущего ребенка, и потому она, Геля, против своей воли что-то любила в нем, каким бы он ни был скверным человеком. И здесь Геле подумалось, что все ведь могло быть иначе, будь в свое время Белявский беспощаден к себе, как сейчас, и полюби ее той любовью, какая привела его к ней сегодня.
— Я уверен, у нас будет сын, — говорил в эти минуты Белявский, словно угадывая мысли Гели. — Я уже все обдумал. Мы назовем его… Впрочем, об этом после. Прежде всего надо, конечно, уехать отсюда. Разве можешь ты сейчас, ожидая ребенка, жить в тайге? Наш сын будет расти в городе. А мы с тобой обязательно будем учиться. Поступим в один институт, так ведь?
Геля слушала и понимала, что все, о чем говорит Белявский, так могло и быть. Да, могло быть, но никогда не будет. Никогда. «Бедняга, — подумала она о Белявском, — о чем ты мечтаешь? Поздно…» И Геле на мгновение даже стало жалко того, что могло сбыться, да не сбылось.
Горе переполнило ее душу, и она, словно вырываясь из духоты, вся содрогнулась и, легонько коснувшись головой плеча Белявского, зарыдала…
Геля коснулась плеча Белявского совершенно случайно, но получилось так, будто она, подчиняясь велению сердца, прильнула к нему после долгого и мучительного разрыва. И тут же, совершенно ослабев от рыданий, она почувствовала, что оказалась в руках Белявского, и услышала его крик: