— В памяти он?
— Рассуждает…
От толпы, что окружала плиту, отделилась одна фигура в лыжном костюме и кепке. Паренек воскликнул:
— Вон она увидала!
Он открыто восхищался храброй геодезисткой.
Слезы текли по лицу Обманки. Никого не стесняясь, она бросилась к Морошке, едва тот ступил на берег, прижалась к его груди. Да и Морошка, никого не стесняясь, гладил ее плечо и не отстранял столько времени, сколько ей самой потребовалось, чтобы приутихнуть.
— Ты весь мокрый, ты простудишься, — заговорила она, услышав, что сзади подходят парни. — Сейчас же переоденься!
Она была и жалкой и счастливой. Бледное, измученное ее лицо без ярко накрашенных губ казалось совсем обычным, невыразительным, мокрые космы, выбившиеся из-под кепки, облепляли лоб и уши, поношенный зеленый лыжный костюм, вероятно взятый у кого-то из парней, делал ее неуклюжей, а уж изношенные кирзовые сапоги любому человеку могли придать самый дурной вид. Но ее чудесные зеленые глаза, залитые слезами, были, несмотря ни на что, счастливы, очень счастливы.
— Испугалась? — спросил ее Морошка.
— Очень, — ответила она тоже тихо, словно между ними шел совершенно секретный разговор. — И сейчас еще все во мне мертво.
— Как батя?
— Идем скорее, — спохватилась Обманка. — Он тебя ждет. Никак не хотел верить, что ты погиб.
Парни, стоявшие позади, молча расступились, и Морошка, оскальзываясь на гальке, быстро направился к плите.
На пути, как из-под земли, вынырнул горный инспектор Волохов. В его глазах таился ужас, — вероятно, Волохов отчетливо понимал, что после такой большой аварии, да еще случившейся в его присутствии, ему несдобровать. Волохов уцепился за руки Морошки так, как цепляются зверьки-подранки, и залопотал взахлеб:
— Неужели он погиб? Неужели?
— Да вы не волнуйтесь, — ответил Морошка, спокойно, но властно высвобождая руки. — Он на земснаряде. Обсушивается и спирт глушит.
— Глушит? Почему глушит? Ах, да… — Едва-то едва дошло до него знакомое слово, он опомнился, но, перед тем как уступить путь Морошке, проговорил нервно, захлебчиво: — Я сейчас же к нему, сейчас же! — Получилось так, будто он торопится выполнить пожелание самого Морошки. — Как это ужасно! Как ужасно! Такой случай…
— Идите, вон лодка, — указал ему Кисляев.
На плите, на ватном матрасе и нескольких подушках, с высоко приподнятой головой лицом к реке лежал Демид Назарыч. Под одеялами, натянутыми до подбородка старика в седой колючке, угадывались забинтованные руки. Голова его — будто в чалме. Рот слегка приоткрыт, губы бескровны и неподвижны, а глаза — не острые, как всегда, а мягкие, добрые, спокойные, но немного усталые, как у мудрых людей перед сном.
Хотелось Морошке, ой как хотелось броситься к бате! Но он остановился, немного не дойдя до плиты, — так, чтобы Демиду Назарычу удобно было смотреть в его лицо.
— Батя! — простонал Морошка, и у него потекли слезы. — Ах, батя, батя…
Глаза у Демида Назарыча ожили, взгляд стал острее и даже слегка построжел, — вот так он смотрел, бывало, на охоте, перед выстрелом. Арсений понял, что старик в полном сознании и что ему не нравится его слабость.
— Я заряд хотел сбросить, — заговорил Демид Назарыч, с трудом шевеля губами, вроде бы извиняясь за свою нерасторопность и одновременно стараясь уточнить причину своей беды.
— Ты, батя, себя не вини, — сказал на это Морошка. — Виноватого я знаю.
— Знамо, он, Родыга, — выговорил Демид Назарыч.
— Я и сам сейчас так думал, — признался Морошка. — А зря: виноват-то, пожалуй, только я один. Прости, батя! Откажись я возиться с его снарядом наотрез — и не быть бы этой беде. Твердости не хватило.
Демид Назарыч слегка прикрыл глаза, вслушиваясь в покаянные слова прораба, и промолчал, словно бы от слабости, но сердцу Арсения было дорого это мудрое молчание старика. Потом он открыл глаза и поглядел на Морошку долгим и добрым взглядом. Он хотел, чтобы сегодняшний случай остался для Морошки зарубкой на всю жизнь.
Арсений согласно кивнул, принимая его совет. Теперь Морошке не терпелось узнать от самого Демида Назарыча, что с его руками, но он не решался заговорить. Демид Назарыч догадался, что мучает Морошку, и сообщил спокойно, с надеждой, что и прораб встретит его сообщение достойным образом:
— Правую отрежут… — Уловив еще что-то во взгляде Морошки, добавил: — Может, и по локоть.
— Больно? — спросил Арсений.
— Не… — ответил Демид Назарыч. — Только горит все время. Вроде я ее в огонь сунул и держу…