— Зря его не унесло! — пожалел Морошка.
— Ну, а теперь, когда он получил повышение, ему, как ты сам понимаешь, нет никакого расчета раздувать здешнюю историю, — добавил Завьялов. — Наоборот, ему хочется замять ее, следует замять, а то ведь следом может потянуться дело!
— Это матерый варнак, — сказал Морошка. — Он может далеко уйти, в большие горы. До смерти обидно! Ведь я рассказал бы следователю все, как было. Наперво — о себе: взбунтуй я, откажись от испытаний — и ничего бы не случилось. Но и Родыгину я собирался отвалить полной мерой. Как же теперь быть? Может, для верности, в райком, а?
— Астахов все уже знает, — сообщил Завьялов. — Вчера он побывал в больнице у Демида Назарыча.
— У бати? Как он там, наш горемыка?
— Сегодня ему сделают операцию.
Арсений со стоном повалился на подушку, закрыл руками лицо. Стараясь успокоить его, Григорий Лукьянович, выждав какое-то время, рассказал о своем утреннем разговоре с секретарем райкома по рации.
— Астахов сам взялся за это дело, — сообщил он и легонько подмигнул: дескать, события, как видишь, принимают совсем иной оборот. — Сегодня он вызовет к себе Родыгина. И я думаю, что тому вряд ли удастся замять дело и, несмотря на вызов, прошмыгнуть мимо райкома.
— Вот это славно! — слегка оживился Морошка.
— Так что зря не рыпайся, лежи и выздоравливай, — приказал Завьялов. — Настанет время — тебя вызовут. Тогда и отвалишь ему какой надо мерой. А теперь тебе совет… — Он постучал кулаком в свою грудь. — Хорошенько береги то, что сейчас полыхает тут синим огнем. Всю жизнь береги. С этим огнем ты уже сейчас поднялся на несколько ступеней выше, чем был, с ним и шагай дальше. Ты еще не одного такого, как Родыгин, встретишь на своем пути. Мамонты вымерли, зубры вымирают, а эти — особой породы, для них пока что и волюшки и еды на земле хватает. Вот тогда уж не зевай.
Поднялся он неожиданно:
— Меня ребята ждут.
— Я и про катамаран еще не узнал, — заговорил Морошка.
— Встанешь и узнаешь. Сегодня опробуем. Кажись, снаряд хорош.
Чтобы не беспокоить больного, Геля ушла со своей машинкой к Марьянихе, а мать все что-то возилась в прихожей. До вечера у Морошки оказалось так много свободного времени, что он успел вспомнить всю свою жизнь и все, что случилось за лето на Буйной, и вволю подумать о работе и еще о многом, что, может быть, и не касалось его лично, но было важным вообще в человеческой жизни.
VI
На следующее утро, в привычный час, несмотря на уговоры матери, Арсений поднялся с постели. Когда пришла Геля, он прошлепал к рации и прослушал сводку из Богучан, с водомерного поста. Судя по тому, как снижался уровень реки в Богучанах, в ближайшие дни и на Буйной должен был начаться спад воды. Затем Морошка, едва скрывая свое волнение, долго стоял у окна и смотрел на реку. Над нею белой пряжей тянулись ленты угасающего тумана.
До полудня Арсений еще раза три подходил к окну. С тем особым чувством, какое известно только людям, живущим у реки, провожал он уходящие вниз, заканчивающие навигацию суда, со щемящим сердцем слушал их прощальные гудки. Смотрел на густо дымящий земснаряд, от которого доносило железный визг и грохот. Но чаще всего не мог оторвать глаз от теплохода, маячившего в верхней части прорези, и очень сожалел, что ему не видно, как идет работа на катамаране, и очень радовался, когда оттуда доплескивало удар взрывной волны.
Но как ни тревожил Морошку приближающийся спад воды, как ни томила тоска о работе, его никогда не покидали заботы о Геле. И еще он побаивался, что ее история как-нибудь откроется перед матерью, пока она живет на Буйной. Он догадывался, что матери, хотя она и сама хлопотала о его женитьбе, все-таки больно видеть кого-либо на месте, какое должна была занять ее несчастная дочь. Но куда больнее будет, если она узнает историю Гели. Это могло произойти не только случайно. Узнать ее мать могла прежде всего от самого Белявского, который все еще зачем-то околачивался в прорабстве.
Арсений не мог понять, что происходило с ним, когда он вспоминал о Белявском. Ему казалось, что он перестает быть прежним Морошкой, а становится совсем другим человеком. Он может думать о том, о чем раньше не мог думать по своей природе. Он мог сделать то, чего раньше ни за что бы не сделал. Кажется, он мог даже убить Белявского, и мысль о том, что он способен поднять на него руку, не казалась ему страшной.