Согнувшись, словно навстречу ветру, и упружисто перебирая ногами в грубых ботинках, Варенька без передышки поднялась на крутой обрыв. У нее перехватило дыхание, когда она приблизилась к прорабской. Никого не замечая в прихожей, она направилась к открытой двери комнатушки Арсения Морошки. За столом прораба сидел Завьялов с утомленным лицом, но с веселой, дрожащей золотинкой в карих глазах, — вероятно, только что говорили о чем-то забавном. Арсений Морошка сидел на своей кровати.
— Это я… — заговорила Варенька дрогнувшим, почти плачущим голосом, увидев, как и Завьялов и Морошка взглянули на нее со строгим удивлением. — Знамо, дура, как есть дура… — продолжала она, подозревая, что именно так и называют ее сейчас про себя мужчины, и покорно соглашаясь с такой совершенно справедливой оценкой своей личности. — Вот они, свечки… — не дождавшись какого-либо привета, добавила она и положила на кровать, рядом с прорабом, свечи с лодочного мотора.
Но и Завьялов и Морошка продолжали молча разглядывать Вареньку. Она была во всем темном, строгая, как монахиня, и за несколько дней скитаний совсем отцвела — совсем и навсегда.
— Чо уж смотреть-то? — застеснялась Варенька, понимая, как она удивила мужчин своей некрасивостью, и попросила жалобно, слезно, прислоняясь виском к косяку двери: — Простите уж вы меня, дуру, ради бога. Простите, товарищ начальник.
— Ты с прорабом, с прорабом говори, — сказал ей Завьялов, бесцельно вертя в руках свою форменную фуражку. — Тут он голова.
— Простите, Арсений Иваныч…
— Да ты садись, садись. — Морошка указал Вареньке на табурет у кровати, избегая, однако, встречаться с нею взглядами. — Где вас поймали-то?
— А мы уж в Енисей вышли, в Енисей, Арсений Иваныч! — заговорила Варенька с неожиданной живостью, не то стараясь угодить прорабу своей готовностью к откровенности, не то по наивности тут же забываясь и становясь прежней Варенькой. — Они ить чо удумали? Шел караван в Енисей, они и попросились на пустой паузок: деньги всё делают! А лодку бросили пониже Рыбного, чтобы след запутать. Спрятались, значитца, в том паузке, да и давай глотать: у водолива-то и спиртишко нашелся. Где их, окаянных, скоро поймаешь на такой-то реке? А уж когда вышли в Енисей — тут и настигли.
— Им что: глотай да глотай, — сказал Морошка. — Закуски вволю было.
— Вволю! Хоть обожрись! — охотно подхватила Варенька, но, почувствовав, хотя и с запозданием, укор в словах прораба, сникла и пробормотала смущенно: — Никто и не подавился, а надо бы…
— Зачем кинулась-то с ними?
Вареньке сделалось очень стыдно. Опустив голову, ответила едва слышно:
— Улестили.
— И сразу кинулась?
— Да сдуру-то чего не сделаешь? — вспомнив о самом расхожем в народе оправдании на всякий худой случай, ответила Варенька. — Все ведь надеишьси. Все слову веришь. Тошно ведь, Арсений Иваныч, жить-то мне одной! Разве не примечаешь? А вот поверила — и столько мучений приняла.
— Обижали?
Внезапно всхлипнув, Варенька прошептала:
— Охальничали.
Раскаиваясь в том, что вроде бы учиняет несчастной Вареньке допрос, Морошка заключил хмуро:
— Наперед знай. Помни.
— На всю жизнь запамятую, Арсений Иваныч! — клятвенно, как перед иконой, воскликнула Варенька. — Ведь я, Арсений Иваныч, целую ночь в настоящей тюрьме сидела! Глаз не сомкнула. Весь пол слезами залила. А утром-то, как повели на допрос, у меня и ноги не идут, хоть на землю садись, а земля-то как в пропасть летит. Солнце светит, а мне — темная ночь. Так страшно было, Арсений Иваныч, и сейчас сердце заходится, как со стужи.
— Передохни, — посоветовал Морошка.
— Не помню, как и довели меня в милицию, — в самом деле передохнув немного, продолжала Варенька. — А там мне водицы дали попить, я и оклемалась немного… — Она еще разок передохнула и помахала себе платочком в лицо. — Стали меня спрашивать, а мне и сказать-то нечего. Зачем побегла — и сама не знаю. Наваждение какое-то нашло, чо ли…
— Где они свечи-то взяли?
— А у Белявского, у него. Как взяли, не знаю, а потом сами же и выдали его с головой. — Но Вареньке не терпелось узнать о своей судьбе, и она спросила: — Как же мне теперь-то?
— Устала небось? Может, отдохнешь?
— Какой мне отдых! Без работы я совсем затоскую.
— Тогда иди, готовь ужин, — разрешил Морошка.
— Ой, да я сейчас же! — вскакивая, заторопилась Варенька. — Жрали они — страсть глядеть, а все-таки не успели все сожрать, не успели. Я и упросила милицию отдать все остатки, и все их привезла. Да у меня еще с собой деньжонки были. Припрятала на всякий случай. Вот и прикупила на них кое-чего в Железнове: мяса там, муки, масла… Ты не сумлевайся, Арсений Иваныч, я весь долг покрою, все отработаю. Ты только не гневись больно-то на меня, не серчай.