— Иди, — отворачиваясь, сказал Морошка.
Вареньке хотелось поблагодарить Морошку, но увидев, как он сгорбился на краю кровати, она попятилась и удалилась молча. В прихожей она впервые увидела Анну Петровну и Гелю. Понимая, что и женщины невольно слушали ее горький рассказ, она быстро, стыдливо прошла до входной двери и там, вдруг навалясь плечом на косяк, горько зарыдала.
VIII
Борису Белявскому не давала покоя угроза Вареньки, хотя он всячески и убеждал себя считать ее не иначе как пустой бабьей болтовней. Какие его проделки и грехи известны милиции? Неужели ей известно не только то, что он помог Мерцалову и его дружкам бежать с Буйной, но и то, что случилось в поселке у порога? «Чепуха! — спорил он с собой. — Геля сбежала, не сказав никому ни слова!» Все так, но ведь даже без участия Гели могли возникнуть подозрения о том, почему она сбежала накануне свадьбы. Народ сейчас дотошный. И потом, сосед по дому слышал шум за стенкой и, кажется, делал после какие-то намеки. От него и мог закуриться дымок. И вполне возможно, что железновская милиция уже поджидает его на пристани. «Нет! — прокричал он, стиснув зубы. — Я не дамся в медвежьи лапы!» Теперь он боялся разоблачения как никогда. И свое спасение он видел только в том, чтобы избежать заслуженной расплаты. Им владел только страх, один страх…
Мимо каюты прошла, опустив голову, Обманка. Приоткрыв немного дверь, Белявский зазвал ее к себе, спросил обидчиво:
— Что проходишь мимо?
— Да так, все думаю.
Рита очень изменилась за последние дни: бродила в изношенной штормовке поверх шерстяной кофты, в резиновых сапожках, а свои модные космы теперь тщательно прятала под спортивной шапочкой. От прежней Обманки остались только яркие губы, под цвет таежной малины.
— А подурнела ты, — оглядев Риту, безжалостно заметил Белявский.
— А ты? — равнодушно, без обиды ответила Обманка. — У тебя-то какой вид? Опять небрит, опять… Хочешь поглядеться в зеркало?
Она обшарила все свои карманы, но зеркальца не нашла. Спросила равнодушно:
— А чего ты торчишь здесь?
— Где-нибудь торчать-то надо…
— На привязи ты здесь, что ли?
— На железной цепи.
Теперь Белявский был, пожалуй, еще более странным, чем в те дни, когда появился на Буйной и бродил по ночам вокруг прорабской. Опять на его похудевшем лице, обрастающем густой, как отава, колючкой, лихорадочным блеском сверкали черные, иконописные глаза. Опять все его жесты стали быстрыми и нервными, а голос был напряжен так, что в любую секунду мог сорваться на визг.
— Уходил бы ты поскорее отсюда, — посоветовала ему Обманка.
— И ты гонишь? — спросил Белявский, со злобным прищуром приглядываясь к Обманке. — А давно ли сама не советовала уезжать? Давно ли сама натравливала добиваться своего?
Вздохнув, Обманка созналась чистосердечно:
— Все от зависти.
— Прозрела?
— А ты не шути, — ответила Обманка все так же равнодушно, устало. — Нас все учит жить. Вот я расквасила себе нос о камни — и поумнела.
— Афоризмы?
— А тебя и любовь ничему не научила? — спросила Обманка. — Значит, у тебя не любовь. От твоей любви, и верно, один шаг до ненависти.
— А у тебя что? Любовь? Ха-ха!
— Корявая, да любовь, — ответила Обманка и, берясь за ручку двери, сказала: — Прощай.
— Валяй на все четыре!
Надо было побыстрее убраться в зимовье на Медвежьей. Конечно, там поселились не бог весть какие хорошие парни. У Белявского не раз появлялась мысль, что они, вполне возможно, что-нибудь натворили в той геологической партии, в какой работали, и скрылись, а теперь осматриваются и соображают, как уйти с Ангары. Может быть, это просто-напросто таежные бродяги или беглые… Но что до этого Белявскому? По крайней мере, с ними можно было выпить спирта и на время забыться, отдохнуть от тех мыслей, что не давали покоя. «Да, выпить бы… — подумал Белявский. — Только надо уйти сейчас же…» Схватив туго набитый рюкзак, он кошачьим шагом, никем не замеченный сошел с брандвахты.
Новые знакомые, один приземистый, чернобородый, с маленькими глазами, а другой тонкокостный, сильно исхудавший в таежном походе, стояли на перекате, пониже зимовья, с длинными удилищами из неошкуренного тальника. Завидев Белявского, коренастый, называвший себя Петрухой, взмахнул удилищем, не дождавшись, когда леска вытянется на течении в струнку, и вышел из воды. Его товарищ, назвавшийся Гошей, прошел с удочкой до конца переката и, дав попрыгать обманке на гребнистой струе, выхватил в воздух серебристого хариуса.