Но и от тихо произнесенных слов Арсений весь содрогнулся, как случается иногда на охоте: идешь, задумавшись, а рядом вдруг раздается треск сухой валежинки, и он пронзает до пят. Арсения поразило, что мать заговорила о возвращении домой так внезапно.
— Да ты что, мама? — спросил он с тревогой. — Что ты заторопилась так? Отчего?
— Так уж надо, — ответила мать еще тише. — Дом-то, и правда, брошен.
— Чудно, — раздумывая, произнес Морошка.
— Отошли уж ты меня, сынок.
Ее жалостливый тон еще более растревожил Морошку. Уже понимая, что мать приняла твердое решение, он все же не мог удержаться от уговоров:
— Хоть пообедала бы…
— Я уж дома, родимый, дома.
От Морошки не ускользнуло, что мать, разговаривая с ним, как бы случайно не оделила Гелю и единым взглядом, будто ее и не было в избе. Тем самым мать, конечно же, хотела показать, что пока никто, кроме нее и сына, не может участвовать в обсуждении их семейных дел. Никто. Даже Геля. И тут Морошка, у которого все пылало внутри, понял, что произошло самое страшное, чего он боялся в последние дни.
Ему захотелось немедленно заговорить с матерью начистоту, со всей присущей ему прямотой. Но тут же он понял: не время и не место для такого разговора, да и не всесильна, однако, его прямота. Пусть мать успокоится, что произойдет, несомненно, очень скоро, и сама все обдумает — ей не впервые решать трудные дела.
…Прощаясь на берегу, Анна Петровна на минуту прижалась к Арсению, ухватившись за его руку, словно не она уезжала, а он, Арсений, и ласково наказала:
— Не хворай смотри…
И только теперь она впервые, возможно чувствуя некрасивость своего поведения, взглянула на Гелю. В ее взгляде, одновременно с негасимой материнской добротой и ласковостью, сегодня была и незамечаемая прежде печаль. И только здесь она сказала Геле:
— Побереги его…
Минуту назад Геле вспомнилось, как Анна Петровна при первом знакомстве считала необходимым обращаться не только к сыну, но и к ней, его невесте. Вспомнилось, как они, ухаживая за больным Арсением, подружились и сроднились. Теперь же Анна Петровна, может быть и не желая этого, всячески отделяла ее от своего сына. Но Геля не испытывала к ней никакой обиды. Так и должно быть. А вот ее наказ беречь Арсения хотя и немножко, но все же порадовал и обнадежил Гелю…
Когда катер с Анной Петровной отошел от Буйной, Геля сказала спокойно и твердо:
— Я все поняла.
Морошка с трудом разжал губы:
— Уверена?
— Да.
Они молча поднялись на обрыв.
— Мне мешки шить надо, — проговорила Геля, сворачивая на тропку к избушке бакенщика.
— Обожди, — попытался задержать ее Арсений. — Не огорчайся, слышишь? Разве ты не поняла, как она напоследок заговорила с тобой? Как прежде. И даже наказ дала. Отойдет у нее сердце, я знаю…
— Я иду…
После всего, что произошло, ей, вероятно, хотелось побыть одной. Арсений не стал ее задерживать — и с ней не время разговаривать, и ей надо поостыть…
…Арсений долго сидел за столом в прорабской, стиснув голову руками, закрыв глаза, в странном, тягостном бездумье. Тем более непонятно было, что его внезапно бросило к охотничьему зимовью у Медвежьей.
Но избушка уже опустела. Перед нею лежала куча остывшей золы. Рядом тихонько журчала речка, в гущине ельничка посвистывали рябчики, где-то вдали дрались кедровки…
X
Вечером Арсений не зажег огня в своей избе. Сумерки сгущались быстро, как всегда осенью. Ему подумалось, что таких сумерек, как сегодня, он никогда прежде не замечал в родном краю. Обычно их приносила река, они были полны движения и скоротечны, а сегодня они спустились с небосвода громадной, неподвижной тучей.
Еще более необычной показалась Арсению наступившая ночь — застойной, бездыханной, без всяких признаков жизни: кажется, вымерла даже мошка. И тут Морошке отчего-то подумалось, что он остался один не только в своей избе, не только на всей Буйной, но и во всем Приангарье.
Засыпал он медленно и тягостно. Проснулся, как всегда, рано, но с поразительным равнодушием к тому, что делается за стенами его избы. Ему вспомнилось, с каким волнением вскочил он с кровати вчера и ходил к реке. Сейчас же его ничто не волновало. Может, река за ночь сильно обмелела? Да леший-то с нею, пусть мелеет! Ему долго не хотелось вставать.
Прежде Арсений успевал до завтрака обойти весь берег Буйной, все осмотреть, всех увидеть. Теперь же ему не хотелось и шагу ступить за порог. Он все сидел и сидел за столом с зажатой в ладонях большелобой головой. Он все ждал и ждал Гелю. Его все-таки серьезно тревожил вчерашний разлад Гели с матерью. Но Геля не шла. Появилась она лишь за минуту до того, когда надо было включать рацию, вместе с Завьяловым, и появилась опять, как недавно, бледной, тихой, задумчивой. И Арсению сделалось того тошнее: значит, так и не снесла, гордая, обиды…