Ну просто зашибись, кого-то еще отправили на хер с пляжа. Прямо клуб разбитых сердец.
Сняв джинсы и свитер, Алена легла и укрылась одеялом с головой, высунув в щель только нос. Черт с ним, с душем, танки грязи не боятся.
Когда утром она вышла на кухню, мать сидела за столом, уставившись в одну точку. Растрепанная, в халате. Похоже, что и не ложилась. Разбив два яйца на сковороду, Алена бросила скорлупу в мусорное ведро и услышала, как звонко та цокнула по стеклу. Заглянула и увидела на дне пустую бутылку из-под коньяка, еще вечером стоявшую в баре полной на две трети.
Алена почувствовала, как раздражение, которое она с таким трудом сдерживала, поднимается в небо ядерным грибом. Все то ядовито-черное, что копилось в ней целую неделю, вылилось в один короткий вопрос:
- Не тошнит, нет?
Мать подняла голову и посмотрела на нее мутным взглядом пятидесятилетней старухи.
- А что, любовника твоего ночью жена не отпустила? А если б отпустила, я бы вам не помешала, нет? Слушай, а может, ты мне лучше денег дашь? Я квартиру сниму, и тогда хоть посели его у себя.
- Что б ты понимала… - простонала мать, сжав виски руками.
- Ну конечно, что я могу понимать? – Алена повернулась к ней, вздернув брови, нос и подбородок.
- Ни-че-го. Откуда тебе знать, как это бывает. Когда видишь мужчину впервые и в одну секунду понимаешь, что готова переспать с ним тут же и немедленно. Когда от одной мысли о нем колени дрожат и в жар бросает. И никем его перебить не можешь, как ни пытаешься. Когда его ненавидишь и презираешь, а поделать ничего с собой не можешь. Хочешь быть с ним. Это химия.
- Прекрати! – Алену передернуло от отвращения, и в первую очередь потому, что ей показалось: мать говорит о ней. Каждое слово действительно было о ней – и о Стасе. – Противно слушать!
- Ну конечно, - мать усмехнулась горько. – Дети всегда думают, что родители занимались сексом всего один раз в жизни. Когда их зачали. В темноте и под одеялом. Они же старые! И родились старыми. А секс – это исключительно для молодых.
- Ой, только не говори, что ночью ты папочке звонила! – скривилась Алена.
- Не твое дело!
- Ну разумеется!
Она рывком сдвинула сковороду с огня и выскочила из кухни. Быстро оделась и ушла, хотя в академию было еще рано. Ее знобило, кружилась голова, как бывает в начале простуды. Словно разговор с матерью пробил ту защитную стену, которую она вокруг себя выстроила. Которая помогла более-менее продержаться неделю. Нет, брешь пробил вчерашний поход в кино с подругами - они вдруг показались ей беззаботными школьницами, живущими в мире белых единорогов и принцесс, какающих бабочками. Но мать с ее химией-физикой смела остатки, выбросив ее в чистое поле, голую и беззащитную.
Четыре пары провалились куда-то в черную дыру. Алена сидела на лекциях, что-то записывала, с кем-то разговаривала, переходила из одной аудитории в другую, даже, кажется, ела в буфете. А думала только об одном. Вспоминала, как вышла на проспект с Олегом и Стас посигналил из машины. Как он целовал ее, как они поехали к нему домой. И что было потом…
Алена ни разу не пробовала наркотики, но ей казалось, что ломка должна быть именно такой. Когда бросает то в жар, то в холод и все тело выкручивает, словно белье в центрифуге. Когда все на свете отдашь за дозу, лишь бы заполнить пустоту, которая пожирает изнутри.
«Mania», - написала она на последнем листе конспекта, обводя жирно каждую букву. А потом – рамкой, двойной, тройной.
А потом вдруг оказалось, что надо идти домой. И это было невыносимо. Невозможно.
Она прошла мимо метро до Первой линии, свернула к набережной… И очнулась, обнаружив себя у Александро-Невской лавры.
«Может, в церковь сходить?» - промелькнуло, исчезая.
Обратно по Невскому. Заходя в кафе – кофе самый крепкий, самый черный, самый большой. Пока не отравилась кофеином – снова закружилась голова, забухало кувалдой в ребра сердце. И вдруг, прямо на пешеходном переходе, пришла мысль, до смешного простая.
Я поеду к нему домой…
Ее толкнули, она чуть не упала и засмеялась.
И как только раньше не додумалась? К чему все эти страдания-терзания?