Она открыла ему в халате, растрепанная, как будто только что встала с постели. Неужели на что-то рассчитывала?
- Давай кофе выпьем и поговорим, - предложила весело, как будто разговор предстоял забавный и приятный.
- Говори, что хотела, и я пойду, - Стас остановился в прихожей.
Инна молча повернулась и пошла на кухню, и ему пришлось последовать за ней. Она неторопливо насыпала в джезву кофе, налила воды, поставила на плиту. Села за стол, положив ногу на ногу – полы кимоно разошлись, обнажив то, что Стас предпочел бы больше не видеть. Да что там, вообще никогда ее не видеть.
- Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя трахну, раз уж пришел? – спросил он, сев напротив.
- Я же написала, что никакого секса. Хотя это, наверно, было бы прикольно.
- Не вижу ничего прикольного. Инна, что тебе надо?
Она не отвечала. Закурила, сделала несколько затяжек, положила сигарету на блюдце. Разлила кофе по чашкам, села обратно.
- Ну, расскажи, как ты живешь? Сколько мы уже не виделись?
- Твою мать, мы будем о жизни разговаривать?
Инна взглянула на часы, медленно размешала в чашке сахар. Снова посмотрела на часы. И вот тут до Стаса дошло. Как до жирафа. И он даже дернулся встать, но в замке повернулся ключ…
Когда Алена обняла его – под окном, чтобы видела Инна, - у него на мгновение промелькнула шальная мысль. Может, не поверила? Или, может, ей наплевать на все – лишь бы быть с ним? Но кровь из прокушенной губы, острая боль в плече, куда впились ногти Алены, - это был ответ. И захотелось, чтобы боль эта стала еще сильнее. Чтобы заглушила ту, которая разрывала все внутри.
Если бы только она захотела его выслушать!
А впрочем, если бы и захотела – то что? Понять? Простить? Смог бы он на ее месте? Да он даже представить себя на ее месте не мог.
И все же Стас попытался. Но пришлось ответить на ее вопрос. Да или нет… И все.
Алена, нежная, хрупкая, вдруг оказалась такой сильной, что он почувствовал себя... Права была Инна – он жалкий трус. И всегда был таким. Трус и слабак, который только пыжился изображать из себя крутого.
А что сделал бы трус и слабак? Покончил бы с собой? Да ну, для этого тоже нужна хоть какая-то решимость. Позвонил в клуб и сказал, что заболел. Самохин был где-то за границей, а управляющий Стаса, кажется, побаивался – во всяком случае, слова поперек не вякнул.
Вернувшись домой, он напился в такую дымину, как еще никогда в жизни. И, кстати, последним смутным воспоминанием, перед тем как нырнуть в черный алкогольный омут, был бритвенный станок в руках: удастся ли разломать и вытащить лезвие?
А почему бы нож на кухне не взять? Все тупые? Да Стасик, такие же тупые, как твоя никчемная жизнь. Как ты сам. Давай, вперед. Жить не мог по-человечески и умрешь, как мудак. Искать тебя никто не станет. Когда начнешь вонять так, что потянет в вентиляцию к соседям, приедет полиция и труповозка. А ты будешь плавать в ванне в загнившей кровище – белый, разбухший. И вялый член – как водоросль. А когда об этом узнает Алена…
Мысль об Алене поставила точку. Надо быть последней сволочью, чтобы ко всему добавить ей еще и чувство вины. Она и так будет его ненавидеть. Сам во всем виноват – ему и жить с этим.
Стас бросил станок в раковину, вернулся в комнату и присосался к бутылке. Хлебал из горлышка коньяк, который обычно пил, смакуя вкус, по пятьдесят капель, пока не отрубился.
Что было дальше? Туман. Все в тумане. На автомате, на автопилоте. Теперь время снова тянулось, как скучный урок в школе. А потом словно в пропасть обрывалось. Обернешься назад – а там пустота. День прошел, неделя, месяц? И впереди – такая же пустота.
Через неделю Стас вернулся в клуб. Теперь он раздевался не для Алены. Ни для кого вообще. Назло – вот так вернее. Смотрите? Ну так смотрите. Потому что вам – не обломится. Он пытался скинуть на женщин в зале свои темные эмоции, но они возвращались к нему сторицей – таким же черным, грязным желанием, которое вызывало лишь отвращение. Круговорот грязи и отвращения в природе.
А вот с клиентками как отрезало. В один момент. Нет, он не закинул всех оптом в черный список, но если кто-то из них звонил, отвечал вежливо: прости, я серьезно болен, так что… Кто-то сочувствовал и желал выздоровления, кто-то равнодушно говорил: ааа, ну ладно. Только Кристине Стас сказал правду: девушка обо всем узнала, просто больше не могу.