Она протянула обалдевшему от неожиданности хозяину «Кама-Сутры» толстую черную тетрадь с небольшим замочком из желтого металла. И не дожидаясь ответа, пулей взлетела на второй этаж и захлопнула дверь.
Ники мазала лицо кремом у большого зеркала, вмонтированного в платяной шкаф. На полке деловито шипел чайник. Она обернулась на грохот, который издала дверь и спросила:
– Иван Сергеич новеньких привез?
– Ага, – Ира налила себе еще чаю, прошла на балкон, выходивший на противоположную сторону, где крики со двора были слышны чуть тише и села, закинув на перила ноги.
– Как из себя?
Ира пожала плечами, зная, что если не отвечать, Ники не выдержит и убежит смотреть. Больше всего на свете, ей хотелось сейчас остаться одной.
Вспоминая о том, как Иван Сергеич отзывался о Флори, чей единственный грех заключается в любви к нему, она размышляла о том, переменится ли он в своем мнении, прочитав ее дневник. Или же, наоборот, укрепится?
Что он почувствует, когда поймет, что Флори не изменяла ему, ни за деньги, ни просто так.
Интересно, а что бы чувствовал Стьяго, если бы умерла не Флори, а она, Ира? Вел бы себя, как Иван Сергеич: делал вид, что все в порядке?
Наверное… Если кто и способен горевать по-настоящему, то лишь кто-то наподобие немца, с которым она познакомилась вчера ночью… Как там его?.. Штефан.
В дверь неожиданно постучали. Резко и грубо, словно необходимость встречи была для визитера оскорблением личности. Решив, что пришла Валентина, Ира нахмурилась. До отъезда Тани та часто врывалась без стука. Все надеялась застать их с Ники за распитием после работы алкоголя, что Иван Сергеевич строго настрого запретил.
Ира тогда вышла из себя и на повышенных тонах объяснила, что если Валентина еще раз так войдет, то она, Ира, откроет дверь ее головой, помогая выйти.
С тех пор Валентина стучала. С такой яростью, будто вбивала кулаком гвозди.
– Чего тебе? – раздраженно крикнула Ира.
Ответа не последовало.
– Сука долбанная! – прошипела она, выбираясь из-за стола.
Чего этой гадине опять от нее надо?
Ира рывком распахнула дверь, намереваясь закончить разговор так же быстро, но вместо Валентины перед ней стоял совсем другой человек.
Ирино сердце заколотилось где-то в горле, запульсировало, толчками посылая кровь к щекам, которые вспыхнули так, словно она час провела под палящим солнцем.
Стьяго смотрел себе под ноги, с таким видом, будто даже сам ее облик вызывал у него отвращение. В руке он держал телефон.
– Янис, – начала было Ира, желая покаяться и получить у него амнистию. – Насчет вчерашнего…
Он вскинул руку с телефоном, призывая ее к молчанию.
– Это твой друг, – голос, вопреки застывшей на лице маске, звучал мягко, по-дружески.
– Друг?
Какой друг?
Ира протянула дрожащую руку.
– Алло?
– Привет, – раздалось на том конце взволнованное лепетание. – Помнишь меня? Мы вчера…
Штефан.
– Помню, – сказала Ира, по-английски, косясь влево.
На лице Стьяго не дрогнул ни один мускул.
– Ты… Ты забыла у меня телефон. Прости, что беспокою, но я подумал…
– Штефан, – сказала она ласково, – не извиняйся. Спасибо, что позвонил.
– Я подумал, может быть, принести в клуб?
– Нет, – быстро сказала она, искоса поглядывая на Стьяго. – Давай встретимся в городе. Ты знаешь, где находится «Фестивал Централ»? Это недалеко от тебя.
– Нет, но я спрошу, – быстро сказал он. – Когда?
– Если я выеду сейчас, то примерно минут через сорок, – сказала Ира.
– Хорошо! – в его голосе слышалась неподдельная радость.
Взгляд Иры снова скользнул по Стьяго, который стоял, скрестив на груди руки, весь в масле для загара, блестящий, как бронзовый идол. Потом она мысленно сравнила его со Штефаном и сердце внезапно заныло, словно в предчувствии какой-то беды.
– Увидимся, – сказала она в трубку.
Стьяго протянул руку и взял у нее телефон, умудрившись не коснуться при этом ее пальцев.
– Насчет вчерашнего, – повторила она.
– Мне насрать, веришь – нет? – в его взгляде плескались злость и презрение. – Теперь-то ты понимаешь, что между стриптизершей и проституткой невелика разница?
Ира стиснула зубы.
– После него, я тебя знать не желаю, поняла?
Стьяго вскинул подбородок и гордо пошел вдоль веранды. Ира изо всех сил хлопнула дверью и, прижавшись к ней лбом, прерывисто задышала.
Почему ей так больно, господи, почему?! И когда дыхание начало выравниваться, в голове, прямо из бездны рожденной болью пустоты, всплыли такие строки: