– Уверен, что не Восточный Альянс?
– Абсолютно. И я не собираюсь посылать за ним своих людей без предварительной подготовки.
– Ты с ума сошел! Я не могу ждать твоих оперативных разработок. Пока ты будешь планировать операцию, здесь начнется такая заварушка, что уже никому не будет дела до этого головореза. Наша подозреваемая в опасности, мы не можем так рисковать.
– В опасности? Мне кажется, ты преувеличиваешь. То, что она достанется грызунам, всего лишь выставит нас дураками, и не более того. Понимаю, что тебе неприятен этот факт, но в данном случае нам выгодно сотрудничать с грызунами. – Феникс развернулся к нему всем корпусом. Клекс и бровью не повел. Он спокойно рисовал какие-то невидимые узоры в воздухе. Взгляд его периодически становился рассеянным. Очевидно, он переключался на какие-то запросы по Сети, пользуясь тем, что его начальник не использовал эту возможность. Он был уверен, что это незаметно со стороны. – Ты, конечно, можешь отдать мне приказ как непосредственный начальник, но я категорически против таких рискованных мероприятий. Там наш человек. Чтобы внедрить его, пришлось потратить больше двух лет. Да ты и сам все понимаешь! Ты же был оперативником!
Феникс посмотрел на него в упор. Морщина прорезала его лоб.
Клекс прекратил чертить невидимые линии и угрюмо уставился в стену. Через минуту он предложил:
– А если попросить боевиков? Мы можем сделать вид, что получили информацию об экстремистской группировке, распространяющей нейронаркотики. По крайней мере, я успею вывести своего человека из игры, да так, чтобы он не исчез из Подполья.
– Ты же понимаешь, насколько это опасно? Во-первых, люди Сокола совершенно невменяемы, они не боятся смерти. Боевикам, конечно, не привыкать к опасным операциям, но тут они не смогут оценить все риски. Во-вторых, когда они поймут, с кем столкнулись, устроят нам разборки за дезинформацию.
– Победителей не судят, – усмехнулся Клекс. – Если они приведут этого парня живого или мертвого, то мы всегда сможем дать понять, что были в курсе истинного положения дел. Хуже будет, если боевики напортачат.
– Мало мне проблем. После этого инцидента во врагах у меня окажется еще и СРВЭ!
– Это будет стоить тебе карьеры? Брось! Максимум, что ты получишь, это выговор. Но, конечно, ты начальник, и не мне решать, умирать твоим агентам или чужим.
– Все агенты погибают. Это их работа, – тихо произнес Феникс. – К тому же у всех есть виртуальные копии.
– Я не хочу, чтобы гибли именно мои агенты, – раздраженно заметил Клекс. – Они и так живут среди кошмара. Многие из них не общались со своими виртуалами несколько лет. Я не готов просто так стереть кусок их жизни. – Он отошел от стола, опустил голову. – Может, попробовать на Селене новые препараты модельеров?
– Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Это ведь полностью уничтожит ее.
– То есть ей умирать нельзя, а другим можно?
– Она свидетель.
– Феникс! Она не свидетель. Она как минимум сообщник. Даже если не она нажала на курок иглоукалывателя. Никто не смог бы воспользоваться ее идентификатором просто так.
– Хорошо. – Феникс отвернулся от него. – Свяжись с СРВЭ. Полагаюсь на твой профессионализм. Уверен, что ты сможешь придумать правдоподобную легенду и позаботишься о том, чтобы источник остался вне досягаемости других служб.
Клекс кивнул и вышел.
Феникс рухнул в кресло, сцепил запястья.
«Когда это произошло? С каких пор я стал так спокойно относиться к смерти? Я стал таким же, как все они. Впрочем, чему удивляться? Мир любви, раскаяния, сочувствия – это игра Сети, ведь именно там люди получают допинг для своих эмоций. В этом мире уже не осталось места для настоящих чувств».
Взгляд его стал рассеянным. Если бы кто-нибудь увидел руководителя внешней разведки сейчас, то, скорее всего, принял бы его за виртуала, впавшего в сомнамбулическое состояние в процессе переживания странного откровения из мира грез. Мало кто поверил бы, что человек в таком состоянии не только присутствует в текущей реальности, но и быстро, почти мгновенно прорабатывает варианты развития событий, словно модельер, выстраивающий альтернативные ветки своей новой игры.
Они сидели на обветшалой скамье неподалеку от бокового нефа. Над головой маячили балки, сквозь прохудившуюся крышу просвечивало небо. С купола и стен давно уже осыпались фрески, превратившись в прах и пыль. Дерево скамьи было влажным. Под ногами среди замшелых камней пробивались какие-то жесткие колючки, настойчиво цеплявшиеся за жизнь. Ряд колонн с остатками изображений мучеников вызывали не трепет, а страх перед беспощадным временем. Четкость их линий и магический блеск запыленных витражных стекол не могли спасти общее впечатление – базилика разрушалась. Здание пережило войны, набеги вандалов, одно землетрясение, но оказалось бессильным перед человеческим равнодушием: никто не пытался спасти творение человеческих рук от ветров, дождей и мучительного разложения. Все было в полумраке, будто в дымке, только робкие лучи солнца падали сквозь оконные глазницы, играя красками на камнях и лицах людей.