Она стояла перед ним, такая застывшая и равнодушная, и совершенно ничего не помнила. Вернее, не хотела помнить. – Кицу, ты любила моего отца или… ненавидела так сильно, что желала ему смерти? Ты знала, что твой бывший любовник спит с твоей подругой? Эта девушка воровала иденты из сети и была сотрудником внутренней разведки. Кицу! Скажи мне, что это неправда! – Он почти кричал. Казалось, она не расслышала вопроса, но затем зрачки ее глаз расширились. Она удивленно посмотрела на него, несколько секунд всматривалась ему в лицо, а потом повернулась и зашагала прочь, побежала, словно ребенок, беспомощно сжав кулаки, неуклюже перепрыгивая через лужи. Худощавая фигура скрылась среди пелены водных брызг. Мой отец был безумен. И он заразил этим безумием тебя. Он закрыл глаза и сполз вдоль ствола, сел на мокрый песок. Безвольно уронил руки. Капли падали сквозь искусственную крону, стекали по шее и отбивали непонятный ритм по плечам. На минуту ему показалось, что стекающая по щекам вода вовсе не холодная, а, напротив, горячая. Я точно заболел. Уже не отличаю, где холодное, где горячее, где правда, а где ложь. Он сжал руками влажный песок и почувствовал, как острые камушки впились в ладони. Вокруг бежали мутные потоки воды, которые извергало болезненно угрюмое небо. Чумная реальность была грязной. Он обхватил колени руками, поморщился и включился в сеть. Бывают дни, когда только дождь тебя и понимает... Неожиданно стало как-то особенно сумрачно. Он поднял голову. Прямо на него надвигался смерч. Он уже почти закрыл весь горизонт, поглотил серые небеса. Охотник за душевными призраками подкрадывался совершенно бесшумно. Вот, значит, ты какое, мое прошлое… Он вздрогнул, в глазах потемнело. Сначала закололо в плече и шее, затем под лопатками, что-то надавило на грудную клетку. Сердце сжалось, он почувствовал тупую ноющую боль, которая медленно поползла по всему телу. Холод пронзал руки, плечи, грудь, словно колол его ледяными иголками, добрался до самого нутра, до того места, где и был рожден этот смертоносный ветер. Он начал задыхаться. Какой странный третий круг у этой игры, да? Я, наверное, не смогу пройти дальше. Неожиданно тысячи иголок пронзили мышцы, по телу пробежал электрический заряд. Стало легче дышать, он снова ощущал свое тело. Боль постепенно уходила. Он все еще чувствовал в руках маленькие колючки-кристаллы, но мир стал более светлым и теплым. Обогрев костюма, лекарство от простуды. Фильтр – безоблачный день. Машину. Перед ним нависла тень. Он поднял голову. Над ним склонился Феникс, который что-то прятал в карман. – Что ты тут делаешь? – Он попытался приподняться, опираясь ладонями о землю. – Если ты решил умереть, то мог бы выбрать менее экстравагантный способ. Судя по всему, ты даже не представляешь, насколько был близок к тому, чтобы расстаться со своей бренной оболочкой. – Вечно ты говоришь глупости. – Он выдавил болезненную улыбку. – Как ты здесь оказался? – Я следил за тобой, – усмехнулся Феникс. – Решил посмотреть, что делает мальчишка, который накануне ездил в дом Кипариса, а на следующий день не вышел на работу. – С каких это пор за мной следят агенты внешней разведки? – У него вырвался нервный смех. – Не мог послать кого-то менее значимого? Стоило ли шпионить самому, чтобы так легко раскрыть себя? Феникс подошел ближе. – Если быть совсем искренним, то я, конечно, не шпионил. Просто хотел поговорить с тобой о деле Кипариса. Я думал, ты в департаменте. Не ожидал, что тебя не будет на месте. – Я больше не хочу ничего знать о деле Кипариса. – Он попытался пригладить волосы мокрыми руками. – Это дело мне, честно говоря, надоело. Мог бы просто оставить сообщение. – А ты сегодня нагл. – Феникс перестал улыбаться и серьезно посмотрел на него, будто пытаясь прочесть мысли. – Впрочем, как и всегда. На самом деле я хотел извиниться. Дело в том, что Селена не была убийцей твоего отца. – Феникс невозмутимо сунул руки в карман своего плаща. Казалось, дождь ему вовсе не досаждал. – У меня не было никакого желания передавать закрытую информацию по цифровым каналам. И я не уверен, что завтра просто не забыл бы о тебе. Твой отец был убит человеком Подполья. Это моя вина. Мои люди ничего не знали о готовящейся акции. – Даже великий Феникс не может знать всего, – спокойно заметил Стриж. – Настоящий убийца мертв. Я не смог организовать операцию по его захвату из-за дела Кота. – Феникс прислонился к дереву. – Я дважды потерпел поражение в этом деле. Честно говоря, такое в моей жизни впервые. Это крайне раздражает. – Брось. – Стриж грустно наклонил голову. – В смерти Кота ты виноват не больше моего. Уверен, что Кипариса убил нелегал? Вдруг это была расправа из-за личной обиды? – Уверен, что это был человек Подполья. – Знаешь мотив? – Возможно. – Феникс покосился на него. – И ты, естественно, не скажешь мне о нем. – Не могу. Там мои люди. – Ты умеешь хоть кому-то доверять? У тебя вообще есть настоящие друзья? Лицо руководителя СВР было спокойным и безмятежным. Некоторое время он молчал, а потом ответил: – Есть люди, которые мне симпатичны независимо от того, нравлюсь я им или нет. Возможно, до определенного момента я даже рискнул бы жизнью ради них. Что касается доверия, то агенты иногда должны доверять свои жизни другим, но это вынужденное доверие – доверие без выбора, доверие без правил. Мой тебе совет: не играй с доверием. Почти все мои знакомые агенты погибли именно из-за такой глупости. – Зачем ты говоришь мне это? – Если я скажу, что единственная причина заключается в том, что ты сын Кипариса, ты обидишься? – Да. – А если я скажу, что причина в том, что ты отпрыск Ценцерионов? – Тоже. Они замолчали. Капли падали все реже, дождь почти прекратился. Стриж заметил, что дети забыли свои игрушки, и те совсем промокли. Он вздохнул. Рядом остановилась машина. Стриж оттолкнулся от дерева и медленно побрел к ней. Он весь дрожал, будто в лихорадке. – Феникс, тебя подбросить? – Кай… Ты болен. Тебе лучше пару дней отлежаться дома. Стриж упал на сидение. Дверь закрылась. Машина медленно поплыла над мокрым песком. Стриж смотрел в окно на удаляющуюся фигуру. Никто меня не понимает и никогда не поймет. Я и сам себя не понимаю. Наверное, я просто не хочу, чтобы умирали те, кого я люблю. Разве смерть – это правильно? Левое запястье горело и чесалось. Он с неудовольствием посмотрел на свою руку и увидел маленький красный квадратик, словно от ожога. Хм… И что бы это значило?