Выбрать главу

Парень вновь было затянул свою назойливую песнь, предлагая заправиться и мне. Пришлось остановить его холодным «спасибо».

Я достал свой темно-синий «Пэл-Мэл», зажигалку. Выщелкнул ей сигарету. Рита прикурила, взяла пачку из моих рук, поднесла к глазам синим торцом.

– Хм, мой любимый – дип блюю-ю-ю-ю, – задумчиво выдохнула табачную протоплазму. Глянула на меня. – Сто лет не курила… А какой цвет твой?

– Мой? Ну, не знаю… зеленый, – пожал я плечами.

– Сквозистый, как изумруд? Хаки? Может, болотный? – В голосе мелькнуло что-то насмешливо-дразнящее.

– Хм, сквозистый, как изумруд, – звучит.

– Зеленый ни о чем. – Она брезгливо сбила пепел, словно приговор – окончательный. Покрутила пачку в руках. Некоторое время мы сидели молча. Она жадно затягивалась, будто и вправду дорвалась до курева после длительного воздержания. Смотрела отрешенным, потусторонним взглядом куда-то в зал, не замечая меня, словно рядом и нет никого, а она сидит в полном одиночестве и дымит, погруженная в свои мысли. Вещь в себе, живое воплощение. Одно удовольствие было за ней наблюдать.

– Знаешь, вчера рассматривала лицо спящего ребенка, – не выходя из транса проговорила Рита. – Так крепко взрослые не умеют… Только голова коснулась подушки – приложил ладошку к щеке, – словно провалился. Взрослые мало что умеют крепко. Лучше уж так однажды заснуть, не видеть ни-че-го, чем… – помрачнела, не договорив, сделала затяжку. – Но бывает, дети меня нервируют. С тобой такое случается? – глянула как-то растерянно-виновато.

– Иногда они действительно невыносимы. Сужу по своему племяннику. Ну, это ж дети, что с них взять. – «Как и с некоторых девиц», – хотел было добавить, но промолчал.

Холодно улыбнулась, будто угадала недосказанный обрывок фразы, глянула на часики. Повисла неловкая пауза… Или мне показалось? «Только не молчать, – мелькнуло в голове, – иначе упорхнет».

– Учишься? – выскочил дурацкий вопрос, как всегда в такие натянутые секунды.

– Ага, слушать шум. Тут очень хороший шум. Музыка, этот птичий гам, гудящий кондиционер. Люблю этот столик. Прихожу иногда, слушаю этот шум… тише ничего нет.

Я не верил ушам. Кажется, это называется родственные души. Или секрет динамической тишины пошел по рукам?

– Правда, всякие отвлекают, – с иронично-тусклой улыбкой продолжила Рита. – Ведь у девушки неплохая фигура, – коснулась моей руки под столиком, улыбнулась уже как-то делано, – очень хорошие гладкие ножки, нежная кожа… так бы сама себя отымела… Ха-ха-ха! – Конвульсивный смех сбил пепел с ее сигареты. Насмешливо посмотрела и тут же мягко проговорила: – Не супься, ты другой. Возьми мне еще выпить и не сиди букой.

Я некоторое время переваривал услышанное. Что это? Подкол или своеобразное предложение? Наверное, мне хотелось ее, даже, скорее всего, хотелось, но так, чтобы не она подвела меня за ручку к этому, а я сам, на свой манер. Мне показалось, еще грамм спиртного, и Рита пойдет вразнос.

– Ты слышишь, я пива хочу. – В ее голосе ощущалось глухое раздражение.

Я сделал заказ обносившему столики официанту. Тот принес большую граненую кружку с пенной пробкой. Рита залпом осушила треть, опять икнула.

– Угорек, у тебя никогда не возникало желания выкинуть в людном месте что-нибудь до крайности непристойное? Меня подобные мысли осаждают, как настырные оводы. Давай учудим что-нибудь? Ты же спец по заполнению пустот, а?

Я посмотрел ей в глаза. Янтарь наливался смородинной чернотой, и только искорки, как бесята, в зрачках плясали.

– Например?

– Снова за свою ширмочку – «например». Например, то, что ты сейчас представляешь, но чему не даешь волю. Смотри, – куцо затянулась и неожиданно фуганула дымящийся окурок в толпу. Хабарик, кувыркаясь, пошел шарашиться по головам тусовщиков, рассыпая жидкие искры. Рита уткнулась мне в плечо и залилась судорожным смехом.

Размеренный клубный гвалт резанули крики. Несколько пар глаз устремились в мою сторону. Глаз становилось все больше, они с любопытством и негодованием смотрели на меня; я же бестолково смотрел на них. В какое-то мгновение я понял, что люди напротив почему-то хихикают, удивленно рассматривая нечто за моей спиной, а некоторые принялись восторженно вскидывать руки и улюлюкать. И тут же сзади раздались непонятные стоны. Я обернулся и увидел набухшие темные соски: задрав кофточку, Рита дразняще оглаживала свои маленькие груди и с каким-то вызовом и сумасшедшинкой во взгляде смотрела на гудящую толпу. Я встал, сгробастал ее в охапку и потащил из зала.

– У черного входа двое! Они могут рассказать о черной дыре, ха-ха-ха!

– Ну ты и надралась.

– Отпусти меня! Я сказала, убери лапы!

– Непременно!

– Убери чертовы лапы! – Она принялась вырываться.

– Никогда не мешай молоко с пивом! – Сжав ее еще крепче, я насилу выволок ее из зала и прислонил к стенке.

– Лапы! – рыкнула Рита.

– Остынь!

– Этим трупам не хватает огня!

– Прометей в юбке с трассирующим бычком вместо факела!

– И тебе тоже, мозгляк!

Повисла тишина, казалось, что и музыка смолкла.

– Мне надо в туалет. – Она зло зыркнула исподлобья.

– Хорошо, я тебя подожду.

В ответ она удивленно посмотрела, будто говоря: «Да ты придурок еще хлеще меня», – дунула на свою растрепанную челку.

– Ладно, только иди обратно, – одернула кофточку и заковыляла прочь на своих шпильках, безбожно вихляя налитыми хмелем изгибами.

Я вернулся за столик. Удивленных глаз уже не было. Все та же праздная вереница лиц. Все тот же монотонный рой голосов. О самодеятельном стриптизе, похоже, все уже забыли. Я сидел, дожидаясь ее, и думал, что, по-видимому, я действительно редкостный кретин. Поставь передо мной на выбор сотню девиц, непременно остановлюсь на самой пропащей. Сколько себя помню, всегда везло на непутевых и сумасбродных. Одна любила разгуливать по карнизу девятиэтажки, другая под предлогом похорон родственников таскалась по мужикам. Смешно вспомнить, в год нашего знакомства у нее померло какое-то фантастическое количество родни. Я плюнул на все, когда она в который раз отправилась на похороны мамы. Вот и сейчас, как козлик на привязи, сижу и жду очередную сбрендившую оторву, у которой разряд по выкручиванию жил. Крепкая это веревочка. Похоть, конечно, тоже, но, возможно, она и права – остывшим действительно не хватает того безрассудного огня, что у нее в избытке.

Прошло минут десять, Рита не появлялась. Я поймал себя на мысли, что уже скучаю по этой ненормальной. Решил – жду еще пять минут и отправляюсь искать. Даже засек по часам. Не истекло и минуты, встал и двинулся к туалету. Еще несколько минут ожидания у двери с буквой «L». Безрезультатно. Моей сумасшедшей как не бывало. Выкурив сигарету, я поднялся на второй этаж, попутно высматривая девушку. И след простыл. На третьем та же картина. Ушла. Дернула молочишка с пивом, затушила о чью-то голову окурок и отправилась восвояси. Я побрел в сторону амфитеатра через танцзал. Шел, продираясь сквозь толпу, высматривал ее и наконец-таки увидел. В темном углу янтарноокую тискал какой-то молодящийся старпер, из тех охотников за сорок, что шакалят по клубам в поисках свежего мяса. Луч лазера, словно готовясь к лоботомии, колыхал пух на его лысине. Экстатично прикрыв глаза, Рита обвила старика ногой. Заголив девичью ляжку, тот нетерпеливо шерудил в ее фосфоресцирующе-белых трусиках. Угольный мрак за их спинами то шевелился, словно клубок змей, то зиял неподвижной, сосущей дырой. Я стоял и чувствовал, как внутри меня растекается едкая горечь, наливая тело неимоверной усталостью. Потом неожиданно из мрака дыры потянуло сыростью и сладковатым запахом тлена.

Я спустился вниз, взял плащ и отправился домой.

Такси шуршало по мокрому асфальту, я смотрел сквозь влажное стекло на спящие дома и размышлял о том, что есть такое родственные души?

* * *

Всю следующую неделю я думал о Рите. Даже суматоха рабочих будней не подтерла картинки того субботнего вечера. Безумная девочка с разнузданными повадками и теплыми глазами казалась ирреальным существом, эксцентричным привидением клуба на индустриальном отшибе. Оно шатается по этажам, швыряет окурки в публику, устраивает несанкционированный стриптиз, распаляет престарелых кобелей по углам и дразнит одиноких лопухов, верящих в родственную душу. Бестелесное привидение, капризная дымка. В конце недели Рита напомнила о себе. Форма, в которой она это проделала, подтверждала ее призрачную суть. Это был сон с пятницы на субботу, жутковатый, наполненный тишиной праха и одновременно щемящей и какой-то горькой радостью. Я снова в клубе, словно в замедленной съемке, спускаюсь по лестнице со второго уровня, вижу, как в баре десятки безжизненных тел невесомо плавают над столиками. Пол охвачен бледным пламенем, языки которого подлизывают трупы, висящие в воздухе. Кругом очень тихо, все освещено тусклым желтоватым светом, и в этой унылой желтизне рассеяна едва светящаяся пыль. Тела не горят, ощущение, будто пламя просто гложет их, старательно и методично. Они, словно шары с газом, тихо барражируют над столиками. Рядом плавают бокалы, бутылки, купюры, женские сумочки, зажигалки, всякая мелочевка. Внезапно я отрываю руку от перил: железяка раскалена добела и немилосердно жжет. Я понимаю: причина обжигающей боли – не огонь, а наледь, сковавшая перила. Языки пламени подбираются к моим ногам, и я чувствую их студеный холод. Тело начинает зябнуть, но что-то влечет меня туда – вниз, в этот полыхающий морозильник. Я спускаюсь. Лестница заканчивается, и холодная бледная волна окатывает меня. Я пересекаю вымерший бар и захожу в танцзал. Все затянуто дымной кисеей. Десятки тел, будто парализованные стробоскопическим сполохом, замерли в нелепых позах, на их лицах – счастливые улыбки. Как ледяные статуэтки, окоченевшие фигуры кружат на месте. Из динамиков внезапно доносится низкий жеваный голос, похожий на убогое, тягучее мычание глухонемого, пытающегося затянуть горькую песню. Я ловлю себя на мысли, что это какая-то очень знакомая песня, запущенная на неимоверно низкой скорости. Прислушиваюсь, но не могу вспомнить. Понимаю, что должен припомнить, но мелодия ускользает. Мычание сводит с ума. Я замечаю движение в диджейской рубке. Приближаюсь и вижу сквозь стекло Риту. В руке у нее молоко, а на бескровных губах блуждает печальная улыбка. В спутанных волосах копошатся крохотные черви. Рита макает указательный палец в стакан и касается стекла, разделяющего рубку с залом. Млечный подтек в точке соприкосновения, презрев закон гравитации, устремляется по стеклу вверх. Девушка приоткрывает рот, и я читаю по ее губам: