Через некоторое время я понял — Большая чугунная сковорода любит, чтобы ее носили на руках. Ношу, ничего не поделаешь! Деликатно подсовываю под нее тарелку… Но зато, друзья, сковороду можно мыть раз в неделю! Вы представляете себе, какая при этом экономия труда?!
Как хорош дома субботний (то есть вчерашний) вечер. Всё! Ты закончил трудную неделю. В твоем распоряжении больше суток — мир у ног твоих. А вот вечер воскресный — мрачный, полон тревог.
Ты начинаешь вспоминать, что, уходя с работы, забыл проверить, сделаны ли все заказы на новую неделю… Бетон, поступивший в воскресенье, наверное, не был вовремя принят. А еще хуже — совсем не поступил, и так называемый фронт работы для иностранных фирм не обеспечен… Придешь в понедельник утром на стройку, а там все кувырком — рабочие простаивают. Еще с прорабских времен во мне укоренился ужас перед простоями! И вообще, на кой черт выходной день, когда так тяжел воскресный вечер, когда понедельник рисуется в самых мрачных красках, когда, наконец, так трудно входить в рабочий ритм…
В сумерки приходит тоска. Машинально я побеседовал с Большой чугунной сковородой и сел в кресло у телевизора. Сейчас уже восемь, сейчас мне позвонят. Я заставлю Марию заговорить… На экране, источая улыбки и тая от них — кажется, что даже стекло телевизора стало липким! — ведущий рассказывает о кино. Как все у него хорошо! В какой несуществующий благостный мир он нас переносит…
Звонок! Я хватаю трубку. Да, конечно, это Мария. Это должна быть она… должна!
— Слушайте, Мария, — кричу я. — Подождите, не вешайте трубку! Почему вы трусите? Послушайте, Мария…
Кто-то вздыхает.
— Послушайте, не вешайте трубку! Послушайте…
Короткие гудки.
Небо синее, бездонное. Хочется, чтобы оно всегда было таким. Но я знаю — скоро, самое большее через месяц, все будет по-другому — пойдут дожди. На фоне неба, высоко, медленно движется огромная стрела крана. Кажется, что она охватывает не только нашу стройку — начатое здание, подъезды, где останавливаются груженые машины, открытые склады, где лежат тысячи строительных конструкций, — стрела объемлет весь мир, и уж во всяком случае Москву.
Все на стройке: сотни рабочих, работающих на высоте, — монтажников, верхолазов; работающих внизу — такелажников, плотников, бетонщиков; работающих где-то на этажах электромонтеров, слесарей; десятки инженерно-технических работников, диспетчеров, ежеминутно дающих указания через большие черные репродукторы, развешанные по всей площадке; начальников участков, прорабов, мастеров, командующих зонами, видами работ или отдельными бригадами; аппарат строительного управления № 113, размещенный в первом доме, все время складывающий, вычитающий, множащий и делящий какие-то цифры (огромные столбцы этих цифр вызывают у меня магический ужас!); представители иностранных фирм — число их известно только Секретариату СЭВ, — размещенных во втором доме с холодильниками для бутылок с водой, а может быть, и для чего-нибудь покрепче, со специальными папками, снабженными мудреными металлическими засовами (предмет зависти наших конторских!), черными телефонами, при помощи которых в течение нескольких минут можно связаться с Софией, Варшавой, Будапештом, Прагой; наконец, я, начальник строительства, который, по мысли главка, не должен вмешиваться в текущую работу управлений и фирм, а только «координировать» их работу, — мы все подчинены этой стреле. Ибо поднять конструкции может только стрела ползучего крана.
28 августа, утром, после трудного воскресного вечера, мне в голову пришла интересная мысль: поставить на перекрытии верхнего смонтированного этажа легкие краны для подъема небольших грузов; по мере роста этажей краны тоже бы перемещались выше. Мы разгрузим основной кран! Вот здорово! Я так увлекся расчетами, что не сразу заметил Елену Ивановну.
— Виктор Константинович, — укоризненно сказала она, — я в комнате.
— Очень приятно, Елена Ивановна, говорите скорее. Вот тут интересное предложение…
Она села напротив меня, закурила сигарету.
— Я ухожу от вас, Виктор Константинович.
В первую минуту, занятый расчетами, я не сразу понял.
— Ухожу… ухожу… — бормотал я, рисуя эскиз. Потом смысл заявления Елены Ивановны дошел до меня. — Как «ухожу»? — закричал я.
Елена Ивановна потушила сигаретку о кубик бетона, который лежал на моем столе.
— Ухожу, Виктор Константинович.
— Позвольте… Вы что, шутите? Кто же будет меня опекать? А замечания, а советы?.. Кто будет принимать иностранцев?.. Ведь они только затем, чтобы выпить чашку вашего кофе, пачками мчатся сюда… А сервизы чего стоят этого самого Коспырина?
— Костырина, Виктор Константинович.
— Да, Костырина… Вот видите, без вас все перепутаю… Не пущу! И не думайте!
Елена Ивановна как-то странно посмотрела на меня, снова закурила.
— Мне очень приятны ваши слова… Хотя вы, как всегда, облекаете их в юмористическую форму… Но вопрос решен.
— Да вы что, Елена Ивановна?.. Это что, окончательно?
— Да, Виктор Константинович. — Она встала. — Так нужно.
Я тоже поднялся — ведь Елену Ивановну не переспоришь.
— Жалко… Очень жалко! Как я без вас… Не пущу! — снова закричал я.
У дверей она остановилась, попробовала потушить сигарету о ручку двери, не получилось. Не поворачиваясь, сказала:
— Мне было очень приятно с вами работать… Может быть, впервые в жизни.
Вот еще один человек уходит из моей жизни. Жалко, славная женщина.
Я вспомнил, как впервые увидел ее в пустой конторе… «Может, вам нравятся молодые секретарши?» — тогда спросила она. Потом ее «битвы» с Быковым за мой кабинет… Она — в черном старомодном платье с большим вырезом сзади, открывающим худущие лопатки, — на первой встрече с представителями иностранных фирм… Чудная, странная заботливость обо мне как своем начальнике. Славная женщина!.. Стало совестно своих насмешек. Жалко — уходит… А почему, собственно говоря, уходит? Даст телефон, — можно будет звонить, даже увидимся… Но я знаю, что обманываю себя, — сколько уже людей так ушло из моей жизни… Вон они рядом, в Москве, — а ушли.
— Можно? — весело и, как всегда, многозначительно говорит начальник строительного участка Ким. Он пропускает вперед толстенького, небольшого роста человечка, который, неловко улыбаясь, останавливается посредине комнаты.
— О, Том Семенович! — Я быстро поднимаюсь, подхожу к нему и жму руку. — Очень рад вас видеть.
Этот визит начисто отметает мои мысли об исчезновении людей… Здравствуй, здравствуй, смешной, милый и страшно забывчивый Том Семенович Янин. Я продолжаю пожимать ему руку, потом усаживаю в кресло:
— Садитесь, садитесь, Том Семенович.
— Вы, может быть, и со мной поздороваетесь, Виктор Константинович? — насмешливо спрашивает Ким.
— Конечно… Понимаете, давно с Яниным не виделись.
— Понимаю. — Ким садится на стул, протягивает мне сводку за прошлый день.
— А меня вы тоже будете так встречать? — многозначительно спрашивает он.
Но я не придаю значения его вопросу, снова мысль о небольших кранах на перекрытии захватывает меня.
— Послушайте, Ким, с вас причитается.
— Я не возражаю, так обычно делается, когда…
— Вот смотрите, — перебиваю я его. — Смотрите, здорово, правда? — Я показываю ему эскиз. — Понимаете?
Ким только мельком смотрит на эскиз.
— Это меня уже не касается, Виктор Константинович.
И сейчас я не обращаю внимания на его реплику, смотрю на часы: ого, совещание с иностранными фирмами через десять минут. Я быстро встаю.
— Том Семенович, извините, буду через час.
— Ничего, я подожду, — он что-то ищет в карманах. — Где бумажка?.. Бумажка… только что я ее держал… Держал? Ну конечно, держал…
— Подождите, Том Семенович. Хорошо?
— Конечно, подожду… Бумажка она только что… Подожду.
Но в тот день к себе в кабинет я больше не попал.