Хорошо! День уже закончен. Пегий пес — последнее время, словно чувствуя мое одиночество, частенько заходит ко мне — тоже лениво позевывает в углу, поглядывая одним глазом на телефонный аппарат… Столько неясных вопросов, а тут еще один — как возникло пристрастие пегого пса к телефонам? Во всяком случае, когда раздается звонок, он вскакивает и подходит к столу, словно желая принять участие в разговоре, и, заметьте, только когда звонит городской телефон.
Но сейчас мы оба знаем, что никто не позвонит и что — самое приятное — мне никуда не нужно звонить. Я жду — вслед за машинами уйдет со стройки и первая смена. Почему они там в корпусе застряли? Почему? Разве не понятно? Сейчас многоуважаемый товарищ Роликов на Совете держит речь, как будто длинной речью можно смонтировать перегородки…
«Так!»… Очень, очень приятно, что ушел уже и мой помощник Сергей Иванович Бега. Кто-то в главке посчитал, что такая важная персона, как я, должна иметь не обычного секретаря-машинистку, а Помощника. Помощник — это значит… Честное слово, я скучаю по Елене Ивановне, немного смешной, старомодной секретарше, которая непрерывно курит, тушит сигареты в самых неожиданных местах: на стекле моего письменного стола, ручке двери, строительных образцах (Мой Помощник не курит!), которая наивно старалась оберегать меня от посетителей и даже от моих личных знакомых, а в то же время часто забывала о служебных поручениях (Помощник в мою личную жизнь не вмешивается, никогда не забывает о поручениях!), которая при встречах с иностранцами надевала старомодное черное платье и так чарующе неуклюже разливала кофе, как будто вместе с кофе отдавала часть своей души. (Мой Помощник всегда одет по моде, кофе доставляется из столовой по его телефонному звонку…) Ну скажите, пожалуйста, что это за кофе по телефону, что это за работник, который ничего не забывает, никогда не ошибается и вечно служит укором своему начальнику?! Да, забыл главное — милая Елена Ивановна никогда со мной не соглашалась, всегда спорила и учила меня. Примерно четверть своего служебного времени я тратил на то, чтобы ее убедить… (Мой Помощник никогда не позволяет себе возразить, выслушает и в срок все сделает…) Тьфу! Не человек, а какая-то человеко-машина, изобретенная в век НТР.
А каков он внешне? Какой? Не помню. Роста, кажется, среднего. Точно — среднего роста! Толст? Худощав? Минутку… Да, конечно, средней, так сказать, толщины… Волосы? Средние… Извините, конечно, таких не бывает — но вот если представить себе черные, каштановые и светлые вместе… Такие волосы у Сергея Ивановича Беги.
Мой Помощник ушел, и сейчас я блаженствую в мягком кресле. Все же прошло уже около часа, о чем они так долго говорят? Я поднялся и не спеша вышел из конторы, ожидая каждую минуту, что навстречу мне пойдут звеньевые.
На первом этаже, где заседал Совет, было тихо, слабо горело дежурное освещение. Куда они могли деться? Откуда-то сверху доносились обрывки разговора. Я поднялся на лифте. И вдруг увидел Роликова. Он стоял на козлах и крепил перегородку.
— Виктор Константинович, — сказал Роликов таким тоном, как будто уже давно ждал меня. — Тут что-то плохо крепится. Мои хлопцы говорят…
Я взобрался на козлы.
— Это гайки от нижнего крепления, Роликов. Дайте-ка ключ.
Он сразу повеселел, похвастался:
— Тут, Виктор Константинович, Совет в полном составе, и со всех звеньев по десять хлопцев. Это, Виктор Константинович, сила, когда за работу одного звена отвечают все. Правда? Наверное, электрозавертку можно применить, как вы думаете? И прорабы работают, Виктор Константинович, наши и фирменные. Тот Тоймед, что спорил с вами на Совете, первым начал… Быстро работают. Но мои хлопцы, Виктор Константинович, побыстрее… А вы ничего!
— Но все же похуже ваших хлопцев? — спросил я.
Роликов недоуменно посмотрел на меня: есть же люди, которые задают странные вопросы.
— Конечно, хуже, извините, пожалуйста.
В двадцать два часа работа была закончена. Я дал «добро» перейти завтра на следующий этаж.
Я был зол на себя. Какого черта я полез на козлы? От непривычной работы болели руки, костюм перепачкан. А самое главное — нарушил великий закон управления: «Каждый работник должен выполнять свою, порученную ему работу»… Какого черта! И все же, когда ехал домой и Метрополитен снова отпустил мне двадцать минут, я думал о Братстве. Может быть, прочтя эти строки, кто-нибудь посмеется: «Какое тут Братство, да еще с большой буквы?! Ну помогли болгарам собрать перегородки, так что же?» Но именно сейчас, в 23.00, через год после начала работы, я впервые так ясно понял значение стройки. Завтра появятся десятки, сотни вопросов, которые нужно немедля, срочно, молниеносно решить — все станет будничным, привычным. Но этот вечер не забудется, в трудную минуту горечи, разочарований я вспомню о нем…
Как странно и неожиданно возникает мысль… Рано утром я подошел к обрыву над рекой. Вдали, вдоль излучины реки, деревья по-осеннему красовались разноцветными листьями. Было такое впечатление, что деревья стоят на мосту. Вот-вот кто-то подаст сигнал, и они медленно двинутся вслед за машинами.
Почему при этом я вдруг вспомнил Быкова и Марию? Ну, Мария — понятно, но какое отношение имеет мрачный, ершистый Быков к деревьям, ярко расцвеченным желтым, оранжевым, красным цветами?
В восемь утра, стоя на обрыве, я думал о Быкове. Вспомнил, как совершенно разные люди — представитель фирмы «Gummi» благожелательный Карл Альбертович, бригадир и секретарь парторганизации вездесущий Роликов, начальник отделочного СУ насмешливый Вяткин — убеждали, что именно я должен выручить Быкова, хотя он делал все, чтобы портить мне жизнь. Карл Альбертович сказал, что с Быковым поступили несправедливо, а раз это так, то Виктор должен восстановить справедливость; Роликов сказал, что Быков нужен на стройке, что коллектив берет от него только хорошее, а раз так, то Виктор Константинович обязан что-то сделать. Для Вяткина важен, оказывается, не сам Быков, а мое отношение к Быкову… Черт знает, что Вяткин наговорил о вожаке, вожде, о том, что им, Вяткиным, будет легче и радостнее жить, имея достойного вожака, и поэтому я, Нефедов, должен поступить по-особому…
Почему это люди вечно требуют от меня поступать по-особому? Мне хочется быть обыкновенным человеком. Ненавидеть, радоваться, когда с недругом случилась неприятность, не приходить ему на помощь, тем более если он сам этого не просит…
Очень не хотелось ехать в главк, но я заставил себя. Когда на небесах будут рассматриваться мои прегрешения, уверен, что ангел-защитник будет долго распространяться об этой поездке.
Было только полдевятого, но замначальника главка Борис Степанович Несветов был уже в своем кабинете, за столом, и насмерть сражался с телефонами.
— Ты это брось, — кричал он в черную трубку. — Подождите, — приказал он зеленой трубке. — Слышишь, брось! Это так тебе просто не пройдет!
Черная трубка угрюмо молчала, а зеленая часто и тонко попискивала. Увидев меня, Несветов удивился:
— Ты… вы чего так рано? — Он не спеша положил трубки на стол: черную — справа, зеленую — слева, но потом для чего-то поменял их местами.
Я начал с комплимента:
— Все знают, Борис Степанович, что вы рано приходите на работу.
— Ну-ну, — погрозил он. — Наверное, просить чего-то пришел?
— Просить, Борис Степанович, — подтвердил я.
— Так и знал. А вообще нам еще придется с тобой серьезно поговорить. — Несветов снова перешел на «ты», очевидно считая, что просителям «вы» говорить ни к чему. — Придется тебе подождать.
— Конечно, понимаю: у меня одна стройка, а у вас ведь вон какая махина! — Я торжественно показал на большую карту Москвы, которая висела позади Несветова.