Я знал, ехать к Марии нельзя. Но проверьте себя, сколько раз вы звонили по телефону, делали визиты, встречались именно тогда, когда были твердо уверены, что звонить и встречаться — нельзя.
Окно Марии темное. Я обрадовался: вот хорошо, значит, могу повернуть назад. Но в этот момент ярко зажглась лампа. Была еще надежда, что я ошибся окном. Раз, два, три… нет, правильно — четвертое от окна лестничной клетки. Я зашел в подъезд и медленно начал подыматься по лестнице. «Ведь бывает иногда так, что в квартире горит свет, а хозяйки нет. Правда, бывает?» — утешал я себя.
Дверь открыла Мария. Увидев меня, она совсем не удивилась (это было, наверное, самое неприятное!), досадливо сказала:
— Да заходите скорее, холодно!
— Я, Мария…
— «Я, Мария», — насмешливо повторила она. — Сейчас оправдываться будете, что пришли.
Мы вошли в переднюю, я стал снимать пальто.
— Сюда вешайте, боже, какое оно мокрое. Ну так что случилось? Да заходите, не бойтесь.
Мы вошли в комнату.
— Вот кресло, вот стул — они существуют для очень стеснительных молодых людей, диван не для вас. — Мы сели: я на стул, Мария на диван. — Ну так что же? Снова у вас встреча на квартире с иностранцами? Так вы хотя бы меня предупредили заранее, а то в прошлый раз они пришли расфранченные, а я как обычно…
Нужно было что-то предпринимать.
— Вы, Мария, все равно были интереснее, чем они.
— Ах вот как! Комплименты пошли. Ну тогда уж точно — пришли что-то просить. Правда?
— Да, конечно, Мария. Вся моя жизнь заключается в том, что я прошу. От меня требуют, а я всегда только прошу.
Она встала.
— Ох, бедненький-бедненький! Наверное, снова на работе не ладится? Плакаться будете, как тогда, у замка?
— Плакаться, — подтвердил я. — Всю мою жизнь…
— Погодите немного, — приказала Мария. — Сейчас пойду кофе сварю. Кофе или чай? — грозно спросила она.
— Чай. — Мария сделала гримасу. — Кофе! — быстро поправился я.
— Боитесь? — спросила она в дверях. Я кивнул головой. — То-то же! Смотрите пока журналы на столике.
…Я рассказал Марии об этом проклятом Быкове, о его увольнении и выступлении Карла Альбертовича на совещании, о Роликове, Мореве и Сечкине, о Вяткине и, наконец, о моем посещении заместителя начальника главка. Я старался рассказать все, как было. Сначала у меня не хватало духу поведать, как уничтожающе ответил Несветов, потом я, махнув рукой, рассказал и это.
— Вот все, Мария. Единственное, чего не понимаю во всей этой истории, почему я приехал непрошенным гостем именно к вам и почему говорю о себе не очень приятные вещи. По логике вещей я не должен был приезжать.
— Это все? — спросила Мария.
— Все.
— Других, более существенных заявлений нет?
— Н-нет, — удивленно ответил я.
Она холодно сказала:
— Вы знаете, мне везет на исповеди. Минут двадцать назад был другой товарищ, вам хорошо знакомый, он тоже исповедовался… весьма неудачно! Знаете, только что пришла в голову интересная мысль: не открыть ли мне небольшой монастырь с исповедальней? А? Как вы думаете?
Конечно, я обиделся. Прошел в переднюю, демонстративно молча оделся. Мария, засунув руки в карманы халата, насмешливо смотрела на меня. Но когда я открыл дверь, она вдруг подошла, зашептала на ухо:
— Ты уже все сам решил, Витя. Действуй, Витя, выручай своего Быкова. Как настоятельница монастыря, благословляю. — После чего вытолкнула меня на площадку и захлопнула дверь.
Я позвонил.
— Ну что, ну что? — Она приоткрыла дверь, с интересом посмотрела на меня.
— Мы не договорились, когда мне за тобой заехать?
— Э нет, миленький! Сначала все по телефону. Помнишь, как в первый раз…
С работы я сразу позвонил в Моссовет. Секретарь сказала, что Николай Николаевич может принять меня в двенадцать часов.
В 10.00 ко мне зашел Помощник. Я с удовольствием отметил, что он был взволнован, хотя старался этого не показывать.
— Там какая-то женщина требует, чтобы ее немедленно пропустили. Я сказал ей, что вы разговариваете по телефону. Но она сказала, что даже Коспырин… — Помощник посмотрел в блокнот. — Нет, Костырин ее принимает сразу. Она очень… Ее зовут Елена Ивановна.
Я так обрадовался своей бывшей секретарше, что даже прервал телефонный разговор.
— Как я рад, Елена Ивановна, — пожимая ее длинную холодную руку, говорил я.
— Этот, там, вместо меня? — Елена Ивановна показала сигареткой на дверь.
— Помощник? Вместо вас, вместо вас. Уж вы понимаете, моя дорогая Елена Ивановна, как мне с ним?!
Она жалостливо посмотрела на меня.
— Ну, ничего, мы, кажется, с Костыриным снова начали ссориться…
— Как с Костыриным, Елена Ивановна? Как с Костыриным?! Вы у него? Ничего не понимаю. Ведь он давал все: экскаваторы, сервизы, пишущие машинки… только бы выработали у нас.
Елена Ивановна снисходительно улыбнулась:
— Молоды вы еще, Виктор Константинович. Ну, это потом. — Она поискала глазами, куда бы бросить сигарету (после ее ухода вся добровольная пожарная команда разыскивала окурок. Еще до сих пор у нас помнят пожар в кабинете Быкова). — Послушайте, куда вы дели Быкова?
— Так вы работаете снова у Костырина, Елена Ивановна? Знал, не отпустил бы вас.
— Быкова уволили?
Э, не мне состязаться с Еленой Ивановной! Через несколько минут я уже выложил ей, что в двенадцать меня принимает заместитель председателя Моссовета, что предстоит отчаянная битва.
— Вы не смотрите, Виктор Константинович, что Быков такой большой, грубый, вроде сильный. Слабый он, помочь ему нужно, — внушала мне бывшая секретарша, отчаянно дымя сигаретой.
Я поклялся Елене Ивановне, что «костьми лягу» за слабого, беззащитного и проклятого Быкова.
Когда я вышел на улицу, падал снег. Я шел и злорадствовал. Природа-то вроде запаздывает! Люди, которых сейчас принято вдоль и поперек критиковать, тихонько и солидно подготовились к зиме. Обогрели помещения, повесили объявления о точке коньков и подготовке лыж, на поливочные машины установили ковши для сгребания снега, наконец открыли дополнительные ларьки для продажи мороженого… А вот Природа не выполнила план мероприятий по подготовке к зиме. Деревья так и остались с листьями, и — о дивная картина! — на зеленых листьях аккуратно лежит снег. Она, Природа, даже газоны не подготовила, сквозь солидный покров снега странно торчат зеленые травинки… Э-ге-ге! — как иногда восклицает Мария, — всесильная, мудрая Природа, где все так целесообразно… и вдруг оплошала.
Я иду не спеша, время у меня еще есть. А главное — так не хочется идти в Моссовет. Понемногу тускнеет настроение, навеянное пожеланиями из «монастыря», посещением Елены Ивановны и неожиданным снегом. В который уже раз я выступаю донкихотом! Надо будет перечитать Сервантеса: действительно ли славный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, защитник всех угнетенных, сражался за человека, который строил ему козни? Но я хитрю с собой, дело не только в Быкове…
Снег больше не падает, будто сбросил сверху порцию — все, больше нет. В просветах облаков выглянула голубизна, у театральных киосков, у киосков с цветами, у ларьков с книгами снова возникли очереди.
…Согласен, дело не только в Быкове. Я иду снимать с себя груз, который все сильнее давит на меня. Если уже совсем напрямую — я почти уверен, что Быкова выручить не смогу. Но я не дам смеяться, как смеялся надо мной Несветов. В папке у меня заявление, — если Быкова не восстановят, я уйду со стройки. Будет трудно, стройка уже стала моим родным домом. Но другого выхода у меня нет…
В приемной Николая Николаевича секретарь коротко говорит:
— Пожалуйста, Виктор Константинович, вас уже ждут.
Почему-то мне кажется, что голос ее звучит сочувственно. Я открываю папку — заявление на месте, толкаю дверь…
Николай Николаевич идет мне навстречу. Мы встречаемся на середине комнаты.
— Здравствуйте, Виктор Константинович! — говорит он, протягивая мне руку. — Давненько мы с вами не виделись. Что у вас?.. Да, чтобы не забыть, представитель венгерской фирмы Шандор Тоймед, тот самый, что первый поднял вопрос о письмах Быкова, был у меня. Просит восстановить Быкова на работе. Как считаете?