Примерно с двадцати двух часов тридцати минут в верхней квартире ходили две женщины. Одна быстро, другая медленно. Их обувь буквально выстреливала по полу. В симфоническом оркестре Уранов пожаловался скрипачке Инне Андреевне, молодой и такой худющей, будто она никогда не ест. Та, улыбаясь, объяснила ему, что эти женщины, вероятно, носят деревянную обувь без задников. Во время ходьбы каблук щелкает по полу.
— Почему это нужно носить дома деревянную обувь? — удивился Уранов, но Инна Андреевна только пожала плечами.
Ходили женщины непрерывно. «Ну хорошо, — думал композитор, — в одной комнате нужно что-то взять и перенести в другую комнату. Взяла… Нужно два раза взять, три раза!.. Но чего они ходят одна за другой несколько часов?» В двенадцать ночи или в час наверху в ванной лилась вода. По каким-то неведомым композитору физическим законам звук текущей воды передавался через стенку так явственно, что каждый раз он поднимался и проверял: не течет ли вода в его квартире?.. Сначала купалась одна женщина, в это время другая ходила по квартире, щелкая каблуками. Потом они менялись.
Композитор, лежа в кровати, читал, ожидая, когда женщины кончат купание. Потом они приходили в спальню, которая находилась над его спальней, и укладывались спать. Он слышал, как двигали стулья, на пол падали туфли. Хорошо, сколько на двух женщин может быть туфель? Четыре? Тут ошибиться нельзя. Почему же туфли падали восемь раз или десять?
Но даже теперь не становилось тихо. Обычно в это время наверху звонил телефон. Одна из женщин, выщелкивая туфлями, мчалась по коридору к телефону. Уранов терпеливо ждал, когда она закончит разговор и снова пройдет в спальню, сбросит ему на голову свои туфли. Каждый раз число их было разное. То три, то пять. Но ни разу за все время она не сбросила две туфли… Композитор терялся в догадках. Засыпал он к трем утра.
— Объясните мне, Инна Андреевна, — спрашивал Уранов молодую скрипачку, — почему они так много туфель снимают? Что они, и на руках туфли носят?
Инна Андреевна смеялась.
— А вы зайдите к ним, спросите!
— Боюсь. — Иннокентий Никитич поднимал руку. — Боюсь! Понимаете, с утра до половины одиннадцатого вечера ни одного звука. Скажите мне, пожалуйста, что же, они через окно вылетают? Или вообще из квартиры не выходят, только моются и спят? Странный народ, правда?
Инна Андреевна смеялась.
— Может, мне к ним зайти?
— Нет, Инна Андреевна, вы способная скрипачка. Стоит ли рисковать… Или вот — где мальчишка?
Скрипачка, постреливая глазами и мило прижимая к себе скрипку, вдруг сказала:
— Знаете, Иннокентий Никитич, я вот думала над вашим положением. Вы извините, конечно, но как-то все странно получается. Зачем вам беспокоиться, почему исчез мальчишка…
— Три дня, Инна Андреевна! Три дня!
— …Или сколько ног у женщин там наверху…
— Ведь верно, Инна Андреевна, странно это?
— …Вас, как я понимаю, должна беспокоить слышимость через потолок. И как избавиться от слышимости. Вот о чем вы должны думать!
Некоторое время старый композитор смотрел на Инну Андреевну и скрипку, которую она прижимала к себе. Ему вдруг пришла в голову мысль, что сначала господь бог создал скрипку, а потом, видно, у него не было времени и он сотворил Инну Андреевну по подобию скрипки: маленькая головка, тело плоское и сухое, как корпус скрипки… Но тут им пришлось идти на сцену. Исполнялась симфония Уранова.
После репетиции к композитору подошел барабанщик Ногтев, важный, стареющий мужчина. Он отирал лицо платком.
— Что это вы, Иннокентий Никитич, за барабанщиков взялись? — недовольно сказал он. — Я вам прямо скажу, милейший, если вашу симфонию мы будем играть часто, потребую добавку к жалованью, самое меньшее, двадцать пять процентов. В других симфониях где-нибудь в середине пару раз ударю, ну и, конечно, к концу — финал всегда на барабанах держится. А у вас все стук и стук, словно ребенок бегает. Смотрите!
Инна Андреевна весело рассмеялась.
— Это точно, Иннокентий Никитич. Наша первая скрипка, Соломон Петрович, тоже все нервничал: партия скрипок звучит так, вроде вода льется. Наверное, на вас соседи повлияли. Это уж точно, с кем поведешься — от того наберешься.
— Черт его знает, возможно…
— Знаете что, Иннокентий Никитич, — скрипачка на миг стала к композитору боком, превратившись в линию, — у меня знакомый есть строитель. Начальство какое-то. Он мне каждую встречу объясняет, ком работает, а я все забываю. Давайте пригласим его к вам? Пусть определит, почему через потолок так слышно?
— Подождем, может быть, утихнет. Меня больше беспокоит: кажется, мальчишка заболел?
…Но эту ночь Иннокентий Никитич не спал совсем. Всю ночь женщины ходили одна за другой, в ванной лилась вода, а «мальчишка» бегал по коридору.
Композитор пробовал работать, но тут же бессильно опускал руки.
У него было много трудных дней в жизни. Один раз в центральной газете поместили очень неуважительную рецензию о его песнях к кинофильму «Месть», и пошло-пошло. В другой газете плохо отозвались о симфонии, не понравилась его манера дирижировать… В квартире стало тихо (он жил тогда в другом месте), перестал звонить телефон, а знакомые — нет, они не отворачивались, славные люди! — но при встречах они так старались не задеть больной темы, им было так неловко, что композитор стал уклоняться от встреч. Но он тогда не сдался, много работал. Старый друг, беккеровское пианино, могло бы подтвердить… Кажется, тогда он сочинил песню о разведчиках, гордую и печальную. Ее пели. Работа спасала его от всех невзгод, снова пришел успех.
Потом… он остался один. Жене стало с ним скучно. Она деловито собиралась и не то в свое оправдание, не то в утешение Иннокентию Никитичу говорила, что обычно ей люди надоедают раньше. Уранов смотрел на ее милую головку с гладко зачесанными золотистыми волосами и молчал. Знал, что уже ничего нельзя сделать.
Стало одиноко и очень тоскливо. Особенно ночью. Многие ночи он не спал, все думал, с кем же она сейчас выполняет свои супружеские обязанности. Но и тогда выручила работа. Сейчас он был беззащитен. Ерунда какая-то, мелочь, когда рассказывал, все смеялись — слышимость через потолок!.. Но работать он не мог.
Выхода не было. Уранов позвонил к Инне Андреевне. Долгое время к телефону не подходили. Наконец в трубке раздался веселый голос:
— Внимательно слушаю!
— Это я, Инна Андреевна.
— А, здравствуйте, здравствуйте! Как это чудесно, что вы позвонили. Что-нибудь случилось? Наверное, снова потолок… Алло, алло!.. Вы простите, Иннокентий Никитич, за вольность…
— Вы, кажется, предлагали строителя, чтобы посмотреть, — устало сказал композитор.
— Да-да, говорила. Кстати, сейчас он у меня. Очень кстати, одну минутку…
В трубке раздались короткие гудки. Иннокентий Никитич не понял, почему она прервала разговор. Но скоро раздался телефонный звонок, и Инна Андреевна радостно заявила, что через пять минут она и строитель приедут.
— Как пять минут?! От вас же ко мне ехать час.
— Ну через час… Конечно, через час, — смеялась Инна Андреевна.
— Хорошо. Жду вас, — сухо сказал композитор. Черт его знает, какие-то странные люди стали за последнее время.
Инна Андреевна еще несколько минут убеждала композитора, что ее строитель все может, что после его приезда стуков совсем не будет…
— Мы выезжаем, — заключила она, — у вас Круглоколенный, один, квартира тридцать один?
— Кривоколенный, один, квартира тринадцать, — досадливо сказал композитор.
— Кривоколенный! Мы выезжаем!
Петр Иванович приехал на стройку, как всегда, в семь сорок пять утра. Стал у табельной доски. В восемь пятнадцать медленно прошел Алешка.
Увидев прораба, Алешка очень удивился:
— Петр Ива, так вы же в отпуске?! И Аксиома… то есть Кругликова в отпуске. Мы все думали, что на стройке сейчас вроде царства небесного будет.
Самотаскин молча записал в книжечку опоздание Алешки.