— Да.
— Я не настаиваю — не имею права. Но может быть, есть смысл рассказать мне истинную причину.
— Может быть.
Он посмотрел на часы:
— Ничего, подождут. Я слушаю вас, Нина.
…У ворот стройки они остановились.
— Я должен вам ответить, — сказал Новый начальник. — Но, по правде говоря, я не готов. Конечно, вы правы, что на стройке качеством не занимаются как следует… Но мне кажется, некоторые ваши утверждения ошибочны. Вы говорите «бог качества» и «бог количества». Скажите, а почему они, ваши боги, должны между собой враждовать? Разве их нельзя помирить?
— Нет, нельзя.
— Разве? Подумайте, ведь без количества не может быть и качества. Качество не в воздухе висит. И если вы хотите знать, Алешка во многом прав. Его бригада скомплектована только для монтажа. Если он будет делать навес для столярки, он не выполнит план…
— Ах, план? — иронически повторила Аксиома. — Вот отсюда все и берется. Запишут одни люди цифры, может быть И недостаточно продуманные, а другие люди из них делают фетиш. И вот уже простые цифры получают название «план», который не подлежит обсуждению. Его надо выполнять. Так?
— Да, план надо выполнять. Оттого, что он не всегда хорошо обдуман, не значит, что к выполнению плана нужно относиться легкомысленно. — Новый начальник помедлил. — Пожалуйста, только не подумайте, что я вас агитирую… Вы говорили со мной очень откровенно, и мне хочется быть с вами тоже откровенным. Сейчас я говорю то, что думаю, в чем я глубоко уверен. Все наше хозяйство, Нина, построено на плане. Если его не будет, у нас все развалится. План должен выполняться сверху донизу, если хотите, — да, в какой-то мере его надо фетишизировать, как вы выразились.
— Значит, столярные изделия должны мокнуть под дождем?
— Нет, не должны. Я пришлю вам плотников, они сделают навес. А Кусачкину сделаю внушение. Он обязан был выполнить ваше распоряжение. Хотя повторяю: он прав.
Им обоим вдруг захотелось посмотреть друг другу в глаза.
— Я рад, что мы поговорили откровенно, — Важин протянул руку. — Что касается качества, я не готов к разговору. Подумаю… Мне только кажется, что тут, как в каждом деле, нужна система, по-кустарному не выйдет. Подумаю.
— Одну минуту. — Аксиома улыбнулась. — Я вам что-то скажу. И тогда мы попрощаемся… Говорите, нужна система. Может, это и так. Но скажите, Игорь Николаевич, почему это у нас, когда речь заходит о том, что нужно навести порядок на данном, конкретном участке, мы сразу начинаем говорить и мыслить в государственном масштабе? А? Я, — Аксиома показала на себя пальцем, — мастер, сейчас и.о. прораба, хочу навести порядок у себя на участке… Вы, — она, все так же улыбаясь, показала пальцем на Нового начальника, — начальник СУ и обязаны — да-да, именно обязаны! — мне помочь. А вы сразу о системе… Или, может быть, вас переводят в министерство, Совет Министров?
Новый начальник рассмеялся:
— Нет, пока не переводят.
— Ну, тогда… — Аксиома подала ему руку.
— До свидания, Нина. Я буду думать.
Из-за этой встречи Новому начальнику пришлось отложить важные дела. Но когда, уже в конце дня, он уезжал из конторы и, сидя рядом с водителем, по привычке оценивал день, он не пожалел о потраченном времени, разговор с Кругликовой был интересен. Оказывается, эта девушка в белом свитерке и синих брючках с надписью «Texas», которая так мило улыбалась при первой встрече, могла быть холодна и насмешлива ну как… ну как? Черт побери, ведь не скажешь «как герцогиня»? Он даже усмехнулся: правда, смешное сравнение? Но в обиходе начальника строительного управления не было никого, с кем бы он мог сравнить Аксиому.
Да и вообще, думал Новый начальник, как странно, что современность и эта самая научно-техническая революция, которые создали на производстве так много новых слов, в быту были очень скупы. Ему приходится сейчас применить слово «герцогиня». Герцогиня! А ведь за всю жизнь он даже в кино не видел герцогиню…
Ну, ладно, он отвлекся от главного… Главное, конечно, эти самые «боги» количества и качества. Так чего же требует уважаемая Нина Кругликова? Оказывается, не больше не меньше, как ликвидации количества… Да наступит эра качества, без количества!.. Так, так, тут, конечно, она не права. А с министерством права… Поддела здорово!
Машина проскочила по проспекту и остановилась перед красным светофором. Рядом вздрагивали, казалось, притоптывали от нетерпения «Волги», «Москвичи», «Жигули». Его шофер, молодой человек в сверхмодных ярких полосатых брюках и весь в кудряшках, спросил:
— Игорь Николаевич, у вас концерт в котором часу?
— Ах, черт побери, забыл совсем!
Зеленый свет. Машины рванулись вперед. Несколько секунд водитель нагонял машины, ушедшие вперед.
— Я вас у дома подожду.
— Нет, не надо. Ваш день заканчивается. Везите в Колонный зал.
Вчера Инна, скрипачка, пригласила его на концерт.
— Я там ничего не пойму, Инна, — отбивался он. — Ей-богу, вот если построить вашему оркестру дом — пожалуйста. Избавьте меня, Инна, от концерта. А?
— Что значит не поймете, Игорь? Конечно, в музыке нельзя высказать мысль: «Какая сегодня хорошая погода», но она помогает человеку развить свою культуру переживаний…
— Вот видите, — сопротивлялся Игорь Николаевич, — как сложно — «культура переживаний». А если ее у меня нет?..
Добили Игоря Николаевича стихи, которые прочла ему скрипачка:
— Послушайте, Игорь, как хорошо написал поэт:
Правда, хорошо, Игорь? У вас слишком много рассудочности…
Он сдался. Да, в нем много рассудочности, это верно. Может быть, действительно…
Шофер свернул в переулок. Они подъехали к Колонному в семь. В распоряжении Важина было еще полчаса. Но он едва-едва успел занять свое место. Конечно, Инна Андреевна по обыкновению ошиблась.
Как он ни старался увлечься музыкой, не получалось. Почему-то мысли ускользали в сторону.
Он смотрел на спину дирижера, еще сравнительно молодого человека. Руки дирижера да еще палочка — он это знал — должны были помочь ему воспринять музыку. Но суховатые движения рук ничего не говорили. Важину вдруг показалось, что звуки оркестра поднимаются над сценой вертикально вверх («Словно пар при бетонировании», — подумал Игорь Николаевич), в зал они не доходят, слышен только шум. Оркестр словно играет для себя.
Усмехаясь, он подумал, что звуки, наверное, скопляются там наверху, над сценой, «про запас». Вот не придет дирижер на концерт, — заболеет, скажем, — рассядутся оркестранты, станут смотреть на публику, а сверху спустят спрессованный пирог звуков, которые ринутся в зал.
Он попробовал закрыть глаза, но сразу их открыл: зачем ходить на концерт, ведь мелодию можно услышать по радио. Тогда он сдался, решив, что симфоническая музыка не для него. А кто же они, те избранные, у которых развита «культура переживаний»?
Он осмотрелся, но люди вокруг были такие разные, что никак нельзя было подвести их под общий знаменатель. Мысли сразу вернулись к работе, стройке. Как же он завтра выйдет из положения? Заменить Нину Кругликову некем… Придется стройку временно взять на себя… На себя! Он и так очень много взял на себя.
…Главный инженер попросился в отпуск? Иди. (Показать, мол, силу свою!) Зубр Самотаскин? Иди! (Показать, что фокусы с ним не пройдут!) Кругликова? Иди! Эх!.. Конторские, то есть аппарат стройуправления, странные какие-то. Все спаяны как один человек, гнут свою линию, гнут… Мол, начальники приходят и уходят, а аппарат остается, аппарат — вечен. Работают они, конечно, неплохо, но так, будто его в конторе нет. Каждый по своему «желобку»… Желобок, желобок… А он ведь на концерте. Нужно хотя бы посмотреть на Инну… Вот она, в третьем ряду…