Она, конечно, этого не сделала, это было бы неприлично. Медленно она повернулась и пошла по дорожке, кивнув стоящему у часовни лакею. Он открыл дверь.
Она задержалась у входа, позволяя глазам привыкнуть к сумраку. Поскольку она ходила на службу каждое воскресенье, то уверенно пошла по широкому главному проходу.
Около алтаря, в конце прохода, стоял катафалк. На нем — гроб с телом герцогини Херридж, прикрытый тартаном, шотландским пледом в клетку двух цветов: зеленого с синим.
По углам катафалка, спиной к гробу, стояли лакеи, такие неподвижные, что их можно было принять за статуи в человеческий рост. Около каждого стоял высокий пятисвечный канделябр с ярко горящими свечами.
Сара, повернув голову к северному окну, смотрела на установленный ее прапрадедом витраж с изображением сцены воскресения Лазаря. На стенах играли красные, синие, зеленые, желтые блики. Яркий солнечный светлился в высокие, до потолка, окна на южной стороне, играл на позолоте алтаря, принося в часовню лето и жизнь.
Она подошла к одному из лакеев.
— Я хотела бы побыть одна, — тихо сказала она.
Молодой человек опустил глаза, кивнул и без слов двинулся к остальным. Вскоре они ушли, их шаги заглушал толстый красный ковер. Сара подвинула скамью органиста к катафалку.
Плотники превзошли себя. Покрытый отполированным черным деревом гроб был красив, медные ручки и накладки так начищены, что горели огнем в свете свечей.
Она села на скамью, сняла вуаль и положила рядом. Флори станет суетиться из-за того, что она вытащила столько шпилек и наверняка испортила прическу.
— Сегодня красивый день, мама, — сказала Сара, ее голос казался грубым и скрипучим. Было ли это последствием многодневных слез?
Она сняла с правой руки перчатку и положила ладонь на гроб. Поверхность была прохладной. Почему она решила, что гроб будет теплым?
Она всегда была способна говорить с матерью. Почему это так трудно теперь? Потому что ее матери здесь нет. Она вечно смеется под старым дубом или сидит у камина и с нежной улыбкой слушает истории Сары о ее неудачном первом сезоне. Она гуляет по Чейвенсуорту, а Сара плетется сзади, прижимая к груди дневник. Она — память, мгновение ока, желание.
— Я не знаю, на что похожи небеса, мама. Я надеюсь, они такие, как ты хочешь. Я надеюсь, что тебе не больно, что ты счастлива. — Сара колебалась, опустив голову. — А я всю жизнь буду тосковать по тебе.
Медленно она надела перчатку и, подойдя к алтарю, встала на колени.
— Господи… — сказала она, понимая, что впервые молится с тех пор, как мать умерла. Она ни о чем не просила Господа. Накажет ли он ее за это? — Господи, — начала она снова, — пожалуйста, благослови мою маму, пусть она будет рядом с тобой. Я хотела бы думать, что она ангел. Если она мне иногда понадобится, отпускай ее.
Она ожидала услышать только тишину, но вместо этого раздался звук открываемой двери. Сара обернулась и увидела, что к ней движется чья-то высокая тень.
Дуглас остановился с другой стороны катафалка и смотрел на нее проницательными зеленовато-голубыми глазами. Его взгляд прошелся от ее макушки к вуали, которую она сжимала в левой руке, потом вернулся к ее лицу. Он хочет проверить, не плачет ли она? У нее не осталось слез.
Сара встала с колен, медленно пошла к нему и остановилась только тогда, когда между ними оказался гроб ее матери.
— Спасибо, — сказала она мягко. — За все, что ты сделал, за организацию. Спасибо за все.
Она больше, чем кто-либо, знала, что нужно, чтобы жизнь в Чейвенсуорте шла своим чередом, не говоря уже об организации похорон такого масштаба.
— Миссис Уильямс помогла мне с уведомлениями, — сказал он. — Полагаю, мы пригласили всех, кого ты хотела бы.
Она кивнула:
— Моя мать последние несколько лет жила уединенно. Разумеется, по соседству были одна-две подруги, но в основном она оставалась в Чейвенсуорте.
Она отвела взгляд и сосредоточилась на статуе, стоявшей в углу между окнами. Ее прадед был большим любителем скульптур в натуральную величину. В дополнение к греческому саду пять он поселил в часовне. Здешние скульптуры были по крайней мере одеты, их наряды напоминали ей римские тоги.
— Рад видеть, что ты оправилась.
— Я не чувствую этого, — сказала Сара.
— Я не имею в виду, что твоя печаль прошла. — Обойдя гроб, Дуглас остановился в двух шагах от нее. Потянувшись, он положил ладонь на ее руку, Сара сквозь ткань платья чувствовала его тепло. — Это только начало горя. Это путешествие, Сара, и, к сожалению, одинокое.