— Это ты правильно решил, Таня в этом доме хотела умереть, она и тебе это говорила, так что я ее никуда не отпущу. Нас с тобой двое, ты врач, как-нибудь управимся.
— Об этом я и хотел поговорить. Есть она сможет, но только жидкие супы, пюре, каши. Я напишу примерный распорядок дня и что-то вроде меню. Лекарства сам буду давать, но на всякий случай напишу названия, дозировку и время приема, мало ли буду занят или задержусь.
— Добро, — закивал Ползунов. — Давай пиши. За меня не беспокойся, я с этим делом сталкивался, у меня брат полгода лежал в параличе, я и лекарство, если надо дам, и вымою, и накормлю.
8
Сидя у плиты, Ползунов наблюдал, как Олег заполнял бланки рецептов ровным, почти каллиграфическим почерком.
«Сколько она проживет?» — спросил он сам себя. — «Год, месяц, неделю? А что потом, когда она умрет, что я буду делать без нее?»
Закипел чайник. Николай Иванович поставил его на огонь минут двадцать назад, до появления Олега, и совсем позабыл о нем. На секунду Ползунову показалось, что чайник на плиту ставил совсем не он, а какой-то другой Ползунов, у которого не было ни тревог, ни волнений, ни страхов. Или это был третий Ползунов, который, узнав о болезни жены, умер от сердечного приступа.
Старик мотнул головой, стряхивая с себя неизвестно откуда навалившееся ощущение отчужденности.
— Может, чайку? — спросил он у Олега. — Посидим, обсудим всё хорошенько.
Макаров вскинул голову, взглянул на настенные часы, задумался на секунду, а потом кивнул головой, принимая приглашение.
Пока Николай Иванович заваривал чай, а Макаров дописывал последние указания по приему лекарств, в приоткрытую форточку на кухню проскользнула осень, принеся с собой с улицы шорох опадшей листвы и завывания разгулявшегося ветра.
Закончив писать, Олег сладко потянулся и понял, что хочет курить. Его организм жалобно клянчил очередную порцию никотина, однако ни в джинсах, ни в рубашке сигарет не нашлось.
«Наверно, забыл в машине», — подумал Олег и огляделся.
На другом конце стола рядом с пачкой чая «Принцесса Нури» лежала потрепанная пачка «Беломора». Из ее разорванного бока соблазнительно торчал мундштук папиросы.
— Дед, ты что, куришь? — удивился Олег, никогда не видевший старика с папиросой.
— Редко, когда волнуюсь, — ответил тот, накрывая заварной чайник матрешкой, сшитой из теплой ткани. — Ты, если хочешь, закуривай, я сейчас к тебе присоединюсь, вот только сахарку в банку досыплю да пряников из кладовой принесу, к чаю-то.
Олег встал, подошел к форточке и открыл ее пошире. В лицо пахнуло осенней свежестью. Взяв папиросу, дважды примял мундштук и, сунув ее в уголок рта, прикурил. Первая же затяжка разошлась по организму приятной волной. Позади скрипнула дверь — это старик вышел в коридор.
Оставшись один, Макаров подумал, что деду, наверное, трудно в таких обстоятельствах быть деловитым и собранным. А еще он подумал об одиноких стариках. О тех, что остаются одни, похоронив свою вторую половину. Думал и задавался вопросом о том, какой силой должны обладать эти люди, чтобы продолжать жить.
«Ну а я? Разве я не одинок? У меня нет ни жены, ни детей, родители живут далеко. Чем я отличаюсь от этих старых, всеми забытых людей?»
9
Время летело незаметно. Почувствовав тяжесть в животе от выпитого чая, Марков взглянул на часы — большая стрелка указывала на двойку.
— Ну, дед, мне пора. Дела — сам знаешь, — сказал он, вставая из-за стола. — Надо ещё к Евдокимовым заскочить — у них дочка простыла, второй день лежит с температурой, да бабка Вера всё на поясницу жалуется, не знаю, что с ней и делать.
— Ступай, ступай, Олежка. Евдокимовым передавай привет и бабе Вере тоже, — напутствовал Ползунов племянника. — Ты её особо не перелечивай, у неё муж пять лет назад как помер, дочка женилась и на Камчатку уехала с морячком каким-то, а в гости к ней редко кто заходит, вот она, чтобы скуку развеять, тебя и зовет. Ты ее словом добрым лечи, да по хозяйству, чего попросит, помоги, с тебя не убудет. Помню, прошлый доктор ей и воду носил, и дрова колол. Главное, злых языков не слушай, что за спиной хихикают, доброе дело не грех — грех не помочь человеку в трудную минуту. А баба Вера, поверь мне, совсем не такой старости заслужила, на её век такого выпало, что тебе и за десять жизней не пережить.