16
Высоко в небе над деревней кружили два черных ворона. Завершив очередной круг, один из них издал жалобный горловой крик, словно прощаясь с кем-то.
Капитан
«Вам, славным сынам благородной земли, героизм которых войдёт в историю, первым поспешившим на помощь тем, кому грозила верная смерть от ярости стихии...»
Надпись на полотнище, подаренном
морякам "Авроры" от народа Италии.
1910 год
1
Случилась эта история ранней весной 1985-го года. Был я тогда невысоким, щуплым, совершенно белобрысым мальчуганом тринадцати лет от роду. Лето в нашем северном краю в тот год выдалось на редкость холодным и слякотным. До сих пор содрогаюсь, вспоминая промозглые июньские дни, проведенные в деревне Новинка, что всего в пятнадцати километрах от Петрозаводска.
Восемьдесят пятый год стал для меня годом одного важного откровения. Это откровение пришло вместе со смертью родной бабушки по материнской линии. Именно тогда, узнав, что баба Лида умерла, я до конца осознал всю безысходность и конечность человеческого существования. В ту ночь, лежа в кровати, я настолько явственно представлял клубки червячной плоти вперемешку с гнилью тела, что лоб то и дело покрывался испариной.
Ночь переживаний сменил рассвет. В лучах восходящего солнца страхи быстро теряли власть и отступали в недра сознания, прячась в темных подвалах неосознанного. В то утро после завтрака родители сообщили, что на днях отправят меня в деревню, погостить у бабушки Веры и дедушки Володи.
— В деревню так в деревню, — проворчал я и принялся за сборы.
— Говорят, там есть дурдом, — сказала мать, поцеловав меня на прощание. — Обещай, что ты и близко к нему не подойдешь.
— Обещаю!
— Ну, беги, автобус уже отправляется.
«Ха! Не подойду, как же! — ликовал я, усаживаясь на своё место. — Да я туда прямо с автобуса направлюсь, на психов смотреть».
Во время поездки я все думал о том, какой он — дурдом. Не на шутку разыгравшееся воображение рисовало живописнейшую картину одинокого мрачного здания, с бледно-желтыми в подтеках стенами, черепичной крышей и высоким забором, окутанным километрами колючей проволоки. Последняя непременно должна быть подключена к источнику питания высокого напряжения. Не сильно покривлю душой, сказав, что в те минуты я практически видел перекошенные злобой безумные лица. Однако, как часто это бывает — реальность не имела ничего общего с фантазиями.
2
Автобус, вписавшись в последний поворот, выскочил на окраину деревни. От нетерпения я привстал с кресла, крутя головой во все стороны. Меня ожидало жестокое разочарование. Дурдом оказался аккуратным бетонным зданием, с шиферной крышей, выкрашенным в кардинально зеленый цвет, и никакой железной решетки с колючей проволокой, а лишь невысокий забор из штакетника. Автобус проехал мимо центральных ворот, и я успел прочитать небольшую вывеску, висевшую на калитке - "Психоневрологический интернат". Надо ли говорить, что никаких озлобленных лиц по ту сторону ограды не было.
Несмотря на постигшее меня разочарование, я решил, что за время каникул обязательно придумаю леденящую кровь историю, которой по возвращению домой поделюсь с друзьями. Это будет обязательно страшная история — иначе не может и быть.
Справа из-за ивовой заросли появилась небольшая остановка, сложенная из грубоотесанных бревен. Автобус стал притормаживать, и я понял, что мне пора выходить. Подмигнув на прощанье весёлой рожице, выцарапанной гвоздем на спинке соседнего сиденья, я перекинул через плечо лямку рюкзака и поплелся к выходу.
Первая неделя пребывания в деревне промелькнула, как один день. За это время я сделал одно большое открытие. К великому моему удивлению, оказалось, что обитатели интерната имеют свободный выход в деревню. Вы спросите, что делали в деревне эти душевно нездоровые личности? Ответ прост — всё. За бутылку водки они пахали и сеяли, за пачку сигарет — кололи дрова на зиму и латали крыши, за кружку сахара — кормили скот и пропалывали грядки. Фигурки этих неутомимых тружеников можно было увидеть практически на каждом дворе. Эти простые и не особенно глубокомысленные люди могли без устали трудиться весь день, получая гроши, и при этом быть счастливыми и благодарными своим "работодателям".
Время от времени мой дед, как и все в деревне, пользовался услугами обитателей интерната. Для этого он приглашал Плюшку и Капитана. Первое время я побаивался их, стараясь держаться в тени. Особенно от Плюшки, здоровенного детины с безобразным лицом, огромными выпученными глазами и отвислой нижней губой. Один только вид его вызывал во мне волну протеста. Зато его напарник Капитан мне нравился. Относительно молодой, лет около сорока, статный, подтянутый, всегда гладко выбрит, аккуратно причесан. Он носил потрепанный китель всегда чистый и отутюженный и выглаженные приклёшенные штаны — так и не скажешь, что интернатовский — с виду человек совершенно нормальный. В деревне не каждый мужик за собой так следил. Но в том-то и беда, что с виду. Бывало, работают они с Плюшкой на дворе, Капитан вдруг в сторону отойдет, за голову схватится и сидит — то ли рычит, то ли плачет, и после до конца дня мрачный ходит, словно тень. А спросишь — молчит, как рыба, и только глазами зыркает — глянет, аж сердце обмирает, глаза, как у собаки избитой, печальные и мутные какие-то, с поволокой что ли? Хочешь не хочешь, а от такого взгляда и у самого мурашки побегут и на душе тоскливо станет. Боль человеческая, она ведь, как и радость, от сердца к сердцу передается.