— Ой, господи, постреленок! - вскликнула притворно испугавшаяся бабушка, осаживая назад и придерживая за дужку очки, которые, воспользовавшись моментом, попытались соскочить с её небольшого, немного приплюснутого носа.
— Ты хоть позавтракал, чертёнок?!
— Да, спасибо! Очень вкусно! — протрубил я.
Плюшку я застал за обычным для него занятием. Он сидел на пропитанном навозом полу, вылавливал из бадьи какие-то непонятные шматки и тут же отправлял их в рот, испытывая, судя по лучезарному лицу, запредельное блаженство.
— Привет! — сказал я, остановившись в дверях.
Плюшка вздрогнул и поднял на меня глаза. Во взгляде Плюшки, сидящего в обнимку с бадьёй, наполненной свиными помоями, как в раскрытой книге, читались растерянность и страх маленького ребенка. Как же я мог забыть! Я тут же вспомнил, что на прошлой неделе дед застал Плюшку за поеданием свиных помоев и долго гонял его по огороду с розгой. Мне стало немного стыдно.
— Это я! Не бойся, я деду ничего не скажу, — поспешил исправить я свою оплошность.
Плюшка просиял.
— Пливет, Андлей! - воскликнул он и радостно хрюкнул.
Плюшка всегда хрюкал, когда сильно нервничал.
— Давай выливать эту бодягу свиньям, — предложил я, надевая перчатки, которые лежали тут же на притолоке.
— Так ты свиней совсем голодными оставишь.
Мы опрокинули бадью в лоток, и свиньи, жалобно смотревшие, как бездонный Плюшка уплетает их пайку, с радостным визгом бросились к еде.
—Ну вот и все, — сказал я, подавая Плюшке тряпку. — На вот, оботрись.
Плюшка недоуменно взглянул на меня. Он явно не совсем понимал для чего люди моются и вытираются.
— Давай, давай, вытирайся, — настаивал я.
Наблюдая за тем, как Плюшка придается столь непривычному для него занятию, я думал о том, откуда у этого человека взялась такая тяга к поглощению всего и вся. Плюшка пожирал окружающий мир с завидным упорством. Он ел все: молодые побеги и почки, завалявшийся хлеб и свиные помои. Он с наслаждением вылизывал консервные банки и фантики от конфет, последних у него была целая коллекция. Верхом его прожорливости являлось жевание засохшего коровьего навоза, который он называл не иначе как плюшка, за что и получил свое прозвище. Я жалел Плюшку, но, с другой стороны, — он абсолютно счастлив в своем обжорстве.
— Слушай, Плюшка, — сказал я, когда мы вышли на двор. — Ты Капитана давно видел?
— Капитана?
Меня всегда удивляло как это делал плюшка — переспрашивал. Порой мне казалось, что вот сейчас он вообще не понимает о чем вопрос, но пару секунд спустя, память перед ним разворачивала карту знаний и он радовался как ребенок тому что он знает ответ. Я уверен каждый раз для него это было открытие.
— Капитана видел! — просиял плюшка. — Капитана к тебе плидет, он вчела коз пас там, у леки, а севодня плидет. Он тебе дуду сделал - класивая. Я плосил, но он не дал, сказал Андлюшке дуда.
Мы еще немножко поболтали о Капитане и я, отдав ему сигареты, отослал "домой".
4
В деревне Капитана знали все — знали и любили. Мужики за руку здоровались, бабы ещё издали кланялись, а детишки, те вообще не отставали, табуном за ним бегали — игрушки резные выпрашивали, которые Капитан сам искусно резал из замысловатых сучков.
Бывало, идет он по дороге, вроде сам себе на уме, и дела ему ни до чего нет, но только вдруг остановится, глянет цепким взглядом в лес, резачок из-за голенища достанет и к обочине — сук приглянувшийся вырезать. А потом вечером на берегу реки из сучьев этих фигурки резные вытачивает. В ту пору игрушки капитанские, почитай, в каждой избе были. Думаю, их и сейчас хранят — как память. В общем, уважали Капитана в деревне. Магнетизм в нем крылся какой-то. Кажется, что с него взять, дурак интернатовский, а поговоришь с ним пять минут, и вроде на душе легче становится. Не знаю, какая сила в этом человеке жила, но сила была эта могучая.
Как-то вечером я спросил у бабушки:
— Бабуль, а почему Капитана Капитаном зовут?
Оторвавшись от газеты, баба Вера приспустила очки и, глядя на меня поверх них, сказала:
— А потому что он капитан.
— Самый настоящий? —недоверчиво спросил я.
— Самый настоящий.
— Где же он служил?