— Ну что, будем резать? — спросил он. — По самое не балуй?
— Эй, ты чего, сдурел? — заорал я.
— Ладно, расслабься, кран пилить будем, — успокоил Саня.
— Да ты мне полпальца отхреначишь.
По поводу слесарных способностей Балаева я не имел никаких иллюзий.
— Не бойся, я на пяток сантиметров повыше возьму.
— Ну и толку-то со всего этого?
— Очень даже много. Ты сможешь вылезти из ванной и своими ножками потопаешь до Василия Петровича.
— До кого? — не понял я.
— До кого, до кого, до сантехника моего, Василия Петровича! Сено к лошади не ходит.
— Тогда уж лучше в больничку.
— Ты хочешь в больничку? — нахмурился Саня.
Я решил не возражать.
Балаев понял меня без слов и пристроился у крана с видом профессионала-пальцеизвлекателя. Надо отдать ему должное — работал он старательно. Не прошло и десяти минут, а я уже стоял на кафельном полу, подрагивая от холода, и обтирался махровым полотенцем. Лишь небольшая металлическая загогулина, впившаяся в средний палец правой ноги, напоминала о моем недавнем заточении.
Пока я обтирался и собирался, Саня сбегал к себе домой и переоделся. Я как раз размышлял о том, что надеть на правую «пленную» ногу, когда он вернулся.
— Ну? Готов? — спросил он, вваливаясь в прихожую.
— Что с ногой-то делать?
— У тебя же сланцы есть. Накинь их, — посоветовал Саня. — Тут недалеко, метров триста.
Надев на левую ногу зимний ботинок, а на правую летний сланец, я накинул толстовку, и мы вышли на улицу. Никогда не думал, что для того, чтобы обрести свободу одного-единственного пальца, мне придется пройти через столько испытаний.
Триста метров до дома Василия Петровича показались мне вечностью. Я краснел и кипел от ярости, когда мимо нас с гоготом пробегали подростки. Бледнел и смущенно шептал:
— Здрасте, — встречая знакомых.
А когда Саня забежал в магазин за водкой для Василия Петровича, я чуть не сгорел от стыда, потому как одна сердобольная бабуля, причитая на всю округу, пыталась всучить мне десятку. И всё-таки я преодолел эти триста метров.
3
Войдя в обычную панельную пятиэтажку, мы поднялись на второй этаж и остановились у обшарпанной деревянной двери.
— Так, слушай сюда, — сказал Саня, придерживая меня за рукав. — Петрович — он мужик непростой. Ты ему ногу сразу под нос не суй, может и послать. Он, понимаешь, пофилософствовать любит. Ты слушай и не перечь. Понял?
Я кивнул.
После испытанных потрясений можно пережить и сантехника-философа.
— Тогда пошли? — Саня весело подмигнул и толкнул дверь.
Однокомнатная квартира Василия Петровича произвела на меня удручающее впечатление. Жёлтые потолки, старые, затёртые до дыр обои, древняя, почти разваливающаяся мебель и затхлый, скребущий горло запах.
Хозяина мы застали на кухне.
— Можно в гости? — спросил Саня, обращаясь к здоровому детине, сидящему на табурете у окна.
На столе перед ним стояла бутылка «Столичной» и наполненный на четверть граненый стакан. Василий Петрович медленно повернул голову и посмотрел на Сашку узкими щелочками глаз. Прошло несколько секунд, прежде чем он узнал гостя.
— О! Александер! — наконец-то произнес он, и покрытые густой щетиной щеки расплылись в дружественной улыбке. — Проходи! С кем ты?
— Это мой друг — Витя.
Василий Петрович скользнул по мне взглядом, наткнулся на впившийся в палец кран, ухмыльнулся и сказал:
— Что же, проходите, садитесь.
Мы придвинули табуретки и уселись к столу. Саша достал из кармана бутылку «Столичной» и копченую скумбрию.
— Гуманист! — изрёк Петрович, увидев рыбину. — Ценю.
Нарезав рыбу и налив нам с Саней по четверти стакана, Петрович произнёс: