— Давайте за любовь, пацаны! Дай бог вам не обжечься, как мне!
Мы выпили. Я хотел сразу перейти к делу, но Саня меня опередил.
— Ну как жизнь, Петрович? Чего нового? — спросил он, подцепляя с блюдца кусочек скумбрии.
— Да какая тут жизнь, Санек! Так, проживание. Вчера какой-то ухарь приходил, весь на понтах. Морщился, корежился, чуть ли не блевал. Вы, говорит, Василий Петрович, слесарных дел мастер будете? А сам нос воротит.
— Ну? — осклабился Сашка, предчувствуя развязку.
— Вышвырнул я его! — гоготнул Петрович и вслед за Сашкой подцепил кусок рыбы. — Взял зашкварник и вышвырнул. Воротит его, видите ли. Меня вот, может, при виде таких, как он, воротит — пидорасы манерные!
— Да уж, — согласился Саня, заговорщицки мне подмигнул и наполнил стаканы на четверть.
Новую дозу организм принял гораздо охотней предыдущей. В голове приятно зашумело, и я с удовольствием отметил, что мне стало гораздо легче.
— Я тут вот о чём подумал, — сказал Петрович, обтерев рукой рот и поставив стакан на стол. — Ведь состояние покоя может быть равносильно равноускоренному движению, не так ли?
— Это почему же? — впервые с момента прихода к Петровичу вступил в разговор я.
— Судите сами. Если в абсолютной пустоте тело движется равноускорено, и так же движется наблюдатель этого тела, то друг для друга они находятся в состоянии покоя. Других же тел для опровержения данного утверждения не существует. Логично?
— Ну да, — почти одновременно сказали мы с Сашкой.
Воцарилась пауза. Петрович, воспользовавшись нашим молчанием, налил в стаканы.
— И что из этого следует? — не вытерпел я.
Зато я, кажется, понял, откуда в этом человеке столь огромное безразличие к себе. Было в его философии нечто фатальное.
— И вообще! — громогласно добавил вдруг Петрович. — Запомните, пострелята. Нет никакого мира или как её там — Вселенной. Нет ничего. Есть обман умников, которым нужно, чтобы вы пахали на них. Поверьте старому сантехнику. Мир возникает в день вашего рождения и умирает вместе с вами, а до и после нет ничего. Но для вас это слишком жестоко. Вам лучше считать, что мир существует только из-за того, что рождаются и умирают в нем не одновременно.
Петрович взял бутылку и добавил в стаканы до половины.
— За мир!
— За мир! — переглянувшись, согласились мы.
«Вот теперь совсем окосел», — подумал я, пытаясь подцепить кусок скумбрии.
На голодный желудок, да после ночной — немудрено. Балаев же от выпитого лишь раздобрел и, похоже, напрочь забыл о том, зачем мы пришли.
Положение спас Петрович.
— Вы, Саня, собственно, чего пришли-то? По делу?
— А-а! — спохватился Балаев и кивнул на меня. — Вон у Витьки палец в кране застрял. Вытащить не может.
— Всего-то? — удивился Петрович.
Он нагнулся к моей ноге, а в следующую секунду я держал в руках злополучный фланец. Я и испугаться толком не успел, а самое главное, не почувствовал никакой боли.
— В нашем деле главное что? — улыбаясь, спросил Петрович.
Похоже, наши вытянутые от удивления лица доставляли ему истинное наслаждение.
— Что? — словно попугай переспросил я.
— В нашем деле главное — наркоз! — гоготнул хозяин и дружески похлопал меня по плечу.
А потом немного грустно добавил:
— Жаль, не всем помогает.
Теория пупка
1
Вечер, придя на смену знойному летнему дню, принес долгожданную прохладу. Туман, почти осязаемый внизу, а у макушек деревьев выдыхающийся в легкую незримую дымку, окутал лес, придав ему загадочный, почти сказочный вид. Уставший ветер чуть слышно шелестел кронами деревьев. От озера тянуло сыростью. Комары, прятавшиеся весь день от жары в тени, напомнили о своем существовании неприятным писком.
Мы сидели у костра и ждали, когда подоспеет вечерняя уха. Что ни говори, а вечерняя уха отличается от любой другой, как плотва от окуня. Она и наваристей, и дольше, и под неё, да под холодную водочку, рассказываются самые интересные рыбацкие истории.
— Хороший день был, Игнат, - сказал мой друг и напарник по рыбной ловле Андрюха Котов.
— Отличный, — кивнул я и зачерпнул ложкой уху из котелка на пробу.