Прежде чем мы сумели хоть что-то предпринять или сказать, Пётр исчез в сгущающихся сумерках, словно и не было его, а секунду спустя по лесу разлилось голубое сияние.
— Пётр! Пётр! Подождите! — Андрей вскочил и кинулся в лес за стариком, а я остался у костра, понимая всю бесполезность его поиска.
Вернулся Андрей через несколько минут крайне озадаченным.
— Его нигде нет, — растерянно произнёс Андрей. — Как сквозь землю провалился!
Его слова не удивили меня. Где-то в глубине души я понимал, что так всё и должно быть.
— А ты чего за ним погнался? — поинтересовался я.
— Да так, спросить кое-что хотел, — отмахнулся Андрей.
— И чего?
— Теперь не важно!
— Давай уже рассказывай!
— Я хотел узнать у Петра, а есть ли пупок у Бога, — несколько смутившись, признался Андрей.
— Достойный вопрос, — согласился я, наливая водку в стаканы, — и на него и я сам дам тебе ответ.
— Да неужели? — огрызнулся Андрей. — Всё очень просто. У Бога пупка нет, потому как он сам пупок, — ответил я и рассмеялся.
— Вот ты смеёшься, а я считаю…
В ту ночь мы проспорили до самого утра.
Я, Тварь и Роден
Мне явилась Тварь — странное мифическое существо, уносящее в иные миры. Стоя на крыльце, с жадностью глотаю свежий зимний воздух. Мороз, проникая под свитер, успокаивает разбушевавшуюся от работы кровь. Крыльцо возносит над окружающим миром. Я смотрю окрест. Снег — всюду снег. Лишь кое-где прорываются на поверхность жухлые пучки травы, да голые ветви кустов — останки летнего буйства природы. Небо серое и бесчувственное на западе, на востоке — там, где холодное северное солнце прячет изнеженное тело за однообразными корпусами домов — приобретает одухотворенный оттенок розового. Боже! Разве небо бывает таким чистым и девственным, нетронутым, непревзойденным и независимым? Чистое и безоблачное небо, что может быть красивей? Чувствую себя памятником. Столпом мира — олицетворяющим человечество. Я хочу быть вечным. В бронзу меня. В бронзу. В века!
— Как жаль, что мертв Роден, — думаю я. — Великий ремесленник скульптуры. Он и только он мог запечатлеть чувства в камне. Он подарил чувствам вечность. Тело становится невесомым, незримым, и я слышу призывное хлопанье крыльев Твари. Она давно кружит над полем, ожидая меня. Куда отнесёт меня она на этот раз? Неужели к самому Огюсту Родену?
Оттолкнувшись от крыльца, взлетаю и усаживаюсь на её спину. Мы поднимаемся. Земля исчезает за тонкой пеленой перистых облаков. Воздух вокруг дрожит и сворачивается в тугую спираль. Мне трудно дышать.
— Ну, давай же! Давай! Выноси! — беззвучно кричу я.
Несколько мучительных мгновений, и мы вырываемся из плена небытия. Облегчённо вздыхаю — прорвались! Но я рано успокоился. Заложив крутой вираж, Тварь входит в штопор. Поток встречного ветра закладывает уши. От испуга я зажмуриваюсь и изо всех сил хватаюсь за лохматую гриву. Тварь неисправима.
Несколько секунд стремительного спуска, и вот мы уже парим над крышами большого города. Париж — безошибочно определяю я, глядя на Эйфелеву башню. Мы летим к площади Альма, расположенной неподалеку от набережной Сены.
Облетев Дворец электричества, сверкающий множеством огней, мы снижаемся напротив небольшого белого здания с рядом античных колонн. Вдоль фасада неспешно прогуливается человек. Атлетический торс с покатыми плечами, массивная, коротко остриженная голова и немного короткие, не пропорциональные телу ноги. Это Роден. Короткие ноги? Боже, что я говорю! У гения не может быть коротких ног.
Тварь бесшумно приземляется у ног мэтра и склоняет пред ним голову. Приехали. Я спускаюсь на землю. Прыгаю — разминаю затёкшие от напряжения ноги.