— А, это ты, — снисходительно говорит Роден, обращаясь к Твари.
В его голосе чувствуется уверенность и сила.
— Прилетела навестить старика?
Тварь часто кивает головой в знак согласия и жмётся к ногам мэтра. Неказистое чудовище, доставившее мне столько мук и страданий, ведёт себя перед Роденом, как кроткий ягнёнок. Я поражён. Что же за сила скрыта в человеке, подчинившем себе такого монстра? В голове всплывает фраза, прочитанная в одном из учебников:
«Тиран и деспот в быту, гений в скульптуре».
Поймав его жёсткий целеустремлённый взгляд, понимаю — это правда. Неужели он меня видит? Сделав несколько шагов в сторону, убеждаюсь, что ошибся. Взгляд мэтра скользит мимо, упираясь во Дворец Электричества — символ прогресса нового столетия.
— Будущее грядет, — печально произносит Роден, и Тварь вновь кивает.
Я с удивлением смотрю на залитое электрическим светом здание, стоящее по другую сторону площади. Неужели десяток электрических ламп может повергнуть человека в такое уныние?
— Раз уж ты прилетела, — говорит Роден. — То мы можем посмотреть на наши скульптуры, здесь собрано всё самое лучшее.
Роден и Тварь входят в павильон, я спешу вслед. Вот они; маленькие и большие; божественно красивые и откровенно реалистичные; обнажённые — мэтр не приемлет одежд. Все они, детища Родена. Их здесь, наверное, не меньше двухсот. Разные, не похожие друг на друга, они толпятся вокруг. Я чувствую смятение. Оглядываюсь в поисках помощи, но зал пуст. Тварь и Роден словно растворились в своих творениях.
Я пытаюсь упорядочить ощущения и подхожу к ближайшей скульптуре — фигуре обнажённого, атлетически сложённого молодого человека. В его правой руке зажат кусок материи, которую он прижимает к кровоточащей на голове ране. В лице застыли боль и досада поражения. Но это не всё, есть что-то ещё, чего сразу не замечаешь. Делаю несколько шагов назад, в поисках нового ракурса, и улавливаю некую асимметрию, ускользавшую ранее, но чувствовать не значит понимать. Я теряюсь в догадках, а потом понимаю: левая рука, согнутая в локте и приподнятая на уровень лица, совершенно расслаблена. Она словно живёт отдельной от тела жизнью. В ней чувствуется свобода и независимость, сила и стремление к жизни — так не бывает.
В этот момент доносится призывное хлопанье крыльев Твари. Я выбегаю на крыльцо павильона, надеясь, что ошибся, но надеждам не суждено оправдаться. Тварь кружит над крыльцом, ожидая. Сколько прошло времени с нашего прибытия? Час? Два? Мало! Однако с Тварью не поспоришь.
Я отталкиваюсь от крыльца, взлетаю и усаживаюсь на спину. Мы возвращаемся. Скоро начнется переход, с его тягучим и непригодным для дыхания воздухом, но я думаю о другом. Перед внутренним взором мелькает калейдоскоп лиц, запечатленных в камне, гипсе, мраморе, глине, бронзе. Детища Родена. Многих из них я видел впервые, но всё равно безошибочно узнавал руку мастера. Неожиданно скульптурный ряд сменяют лица живых. И мимо проносятся лики давно ушедших людей: Моне, Ренуар, Мопассан, Сезанн, Дега, Бальзак, Гюго, Мане, Золя. Сколько их? Десятки? Сотни? Современники Родена, величайшие умы, гении искусства, цвет нации. Что заставило их явиться на свет в один век? Ответ на этот вопрос не знает никто, даже Тварь — странное мифическое существо, уносящее меня в иные миры.
Ноги
Он сидел между двух палаточных ларьков — сухонький старичок шестидесяти лет. Потрепанный бушлат, серые брюки, почти непригодные для ношения кирзовые сапоги, зимняя шапка с давно свалявшимся мехом да тряпичная сумка — вот и всё имущество.
Огромные деревья, прорастающие из синего бездонного неба, достигали земли, жадно впиваясь в неё корнями. Тысячи ног безуспешно пытались втоптать в асфальт весеннюю грязь. Он смотрел на всё это великолепие, радовался небу, рождающему деревья, и тому, что оно не принадлежит ногам. Ноги мира затоптали бы его, даже не заметив, какое оно голубое.
Слабые ноги слишком горделивы, чтобы замечать что-то, кроме себя. Иногда они наступают друг на друга, и тогда сверху слышится ни к чему не обязывающее:
«Извините!», «Постите!», «Ой!».
Некоторые из них замедлялись напротив него, что-то бормотали под нос их хозяева, а затем несколько монет падали в шапку. Он никогда не благодарил ноги за милостыню. Он знал: ноги кидают монетки только для того, чтобы почувствовать себя уверенней, или пытаются замолить свои грехи — слабые ноги. Сильных ног мало. Таких, как у него.